ФИЛЬМЫ/КНИГИ ДЛЯ НАРРАТИВНОГО ПРАКТИКА

Естественная экстернализация боли

Это знакомое отношение к экстернализации - отделению человека от проблемы. Мы с кем только уже не обсуждали, что карта экстернализации осваивается, пожалуй, лучше всех остальных карт нарративной практики. Потому что это естественный ход мыслей, понятный любому без терапевтической подготовки.
Проблема - это проблема,
человек - это человек,
человек - не проблема.

Но эта идея естественности все не находила подтверждения.
А я, надо отметить, верю, что все существующее уже описано в художественной литературе. И вот на днях наталкиваюсь на гениальное описание Карела Чапека из «Последних мыслей человека»:
«Не знаю, — начал Скршиванек неуверенно, — я ведь однажды хотел застрелиться, и вот — раз уж пан Кукла заговорил о том, что думает человек на самом краю жизни, а ведь когда человек хочет убить себя — он тоже подходит к самому краю…

— Поди ж ты, — сказал пан Карас, — а с чего бы это вы хотели стреляться?

— От изнеженности, — сказал Скршиванек, заливаясь краской. — Понимаете, я не умею переносить боль… А тогда у меня получилось воспаление тройничного нерва, — доктора говорят, что это одно из самых болезненных воспалений… не знаю…

— Истинная правда, — пробурчал доктор Витасек. — Я вам сочувствую, голубчик. И у вас это повторяется?

— Повторяется, — вспыхнул Скршиванек, — но стреляться я больше не хочу… Об этом стоит рассказать.

— Рассказывайте, — одобрил его пан Долежал.

— Знаете, так трудно передать, — мялся Скршиванек, — вообще уже сама боль…

— Человек ревет как зверь, — разъяснил доктор Витасек.

— Да. И на третью ночь… когда терпеть не стало сил, я положил на столик браунинг. Еще час, думалось мне, больше не выдержать. Почему я, почему именно я должен так страдать? У меня было чувство, что по отношению ко мне совершается страшная несправедливость: почему я, почему именно я?

— Вам надо было принимать порошки, — заворчал доктор Витасек, — тригемин или верамон, адалин, алгократин, миградон.

— Я и принимал, — возразил Скршиванек, — господи, я их столько проглотил, что они вообще перестали действовать. То есть они усыпляли меня, но боль не усыпляли, понимаете? Боль оставалась, но это уже была как бы и не моя боль, потому что я был настолько одурманен, что потерял сам себя. Я не помнил себя, но помнил об этой боли, и мне начало казаться, что это чья-то чужая боль.
И я слышал другого… он тихонько выл и стонал, а мне было его страшно жалко — у меня слезы градом текли от жалости. Я чувствовал, что боль растет… Иисусе Христе, бормотал я, и как только этот человек выдерживает! Наверное… наверное, я должен был бы его застрелить, чтобы он так не мучился. Но в тот же момент я ужаснулся… нет, нельзя! Не знаю, но вдруг я почувствовал такое удивительное уважение к его жизни именно потому, что он так ужасно страдает.

Пан Скршиванек в растерянности потер лоб.

— Не знаю, как бы вам объяснить? Возможно, меня одурманили эти порошки, хотя все мне представлялось с невероятной отчетливостью… просто ослепительно. Мне грезилось, что тот, кто мучится и стенает — это человечество… сам Человек.
А я только свидетель мук… этакий ночной страж у мученического ложа. Если бы меня тут не было, боль была бы напрасной, словно какое-то великое свершение, о котором никто не знает. А покуда боль была еще моей… я казался себе жалким червем, таким незаметным и ничтожным… Но теперь… когда боль меня переросла… я с ужасом ощутил, что жизнь огромна, беспредельна. Я чувствовал, что…

Пан Скршиванек вспотел от смущения.

— Не смейтесь. Я чувствовал, что эта боль… некая жертва. А поэтому, понимаете, именно поэтому каждая религия… возлагает боль на алтарь божий. Поэтому были кровавые гекатомбы… и мученики… и бог на кресте. Я понял, что… что из страданий Человека родится некая тайная благодать. Мы должны страдать, чтобы освятить жизнь. Никакая радость не может быть такой сильной и великой… И я чувствовал, что если останусь жив, то буду отмечен благодатью.

— И что же? — спросил патер Вовес с интересом.

Пан Скршиванек залился румянцем.

— Нет, поспешно ответил он, — человек этого не может знать. Но с тех пор… во мне живет благоговение: все мне кажется более значительным… каждая малость и каждый человек, понимаете? Все имеет огромную цену. Когда я смотрю на закат солнца, я говорю себе, что он стоит наших безмерных страданий. Или вот люди, их труд, из обыкновенная жизнь… все стоит боли. И я знаю, что это страшная и невыразимая цена. Я верю, что нет зла, нет возмездия; есть только боль, которая служит тому, чтобы… чтобы жизнь имела эту огромную ценность.

Пан Скршиванек умолк, не зная, что сказать дальше.
— Вы очень добры ко мне, — прошептал он и от смущения высморкался, чтобы спрятать пылающее лицо».
По мне так вот она естественная экстернализация: есть человек, страдающий от проблемы - от боли. Есть боль. Есть отношение рассказчика к себе страдающему и рассказ про это я и изменения в отношениях с болью. Очень знакомая раскладка по транскрибациям сессий экстернализации на первом блоке.

А вы что скажете, экстернализация это аль мне кажется? И такое может быть - ведь все время в этих идеях))

Будь в курсе самых интересных материалов
из наших страниц в соцсетях
Присоединяйся!
Новостная рассылка
Получайте новые статьи нашего блога по эл.почте!
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку персональных данных
Вас также могут заинтересовать