Развитие альтернативной истории в условиях продолжающейся несправедливости:
практический опыт

Автор статьи: Майя Сен
Перевод: Полина Хорошилова
Майя Сен
Автор статьи
Майя Сен — социальный работник в области ментального здоровья и нарративный терапевт (Калькутта, Индия). Руководит «Story Threads Therapy», в рамках которого предлагается терапия, супервизии, тренинги и работа с местными сообществами c учетом принципов нарративной терапии. Майя участвовала в проектах по охране психического здоровья в сфере защиты детей и в секторе социальных услуг. Она международный преподаватель факультета Далвич-центра и клинический наставник в университете Мельбурна. Кроме того, она является наставником и преподавателем дипломного курса по нарративной терапии и работе с сообществами в Индии, который реализуется в рамках сотрудничества между Dulwich Centre Foundation и организацией «Children First». Её область интересов — исследование ментального здоровья из системной оптики и поиск таких действий в ответ, которые бы учитывали структурное происхождение повседневных проблем. Ее почта ms.maya.sen@gmail.com
Аннотация
В статье исследуются сложности развития альтернативной истории в условиях продолжающейся несправедливости. Появившаяся в индийском контексте, она рассказывает, как разные нарративные практики помогают справиться с этими испытаниями и способствуют восстановлению авторской позиции. В статье описываются два ключевых инструмента: контекстуализирование историй и нарративное исследование тела. Также в ней демонстрируется, как при поиске действий в ответ можно сочетать разные нарративные карты (экстернализации, деконструкции, восстановления авторской позиции, восстановления участия) и телесные нарративные практики.

Ключевые слова: развитие альтернативной истории; тело; соматический; травма; несправедливость; посттравматический стресс; ПТСР; Индия; нарративная практика

Sen, M. (2025). Double-story development in contexts where injustice is ongoing: Learnings from practice. International Journal of Narrative Therapy and Community Work, (1), 11–23. https://doi.org/10.4320/YKUJ6059

Местоимение автора: она/её
Я нарративный терапевт с частной практикой в Калькутте, Индия, и встречаюсь с детьми и взрослыми в разных социальных контекстах. Помимо прямых встреч, на уровне сообществ я часто взаимодействую с благотворительными организациями и организациями, помогающими молодым людям и женщинам, переживающим разные формы маргинализации и насилия. Это означает, что я свидетельствую непростым и разнообразным историям, в которых часто звучит тема «несправедливости». Несправедливость известна под разными названиями: нечестность, токсичность, насилие, anyay, otechar[1]

В статье я описываю несколько путей воспроизведения несправедливости в индийском контексте и как истории столкновения с этой несправедливостью могут оставаться незамеченными, когда услуги в сфере ментального здоровья фокусируются на человеке как носителе. Я рассматриваю некоторые из сложностей, с которыми, в связи с этим сталкивается развитие альтернативной истории; это может быть релевантно другим ситуациям, когда структурная депривация затрудняет поиск и следование предпочитаемым историям, и в которых освобождение от травматичных событий и несправедливости часто недоступно. Я рассказываю о практиках, которые кажутся мне полезными для ответа на эти сложности. Они включают в себя вопросы, помогающие разместить индивидуальные истории в более широких контекстах, и способы взаимодействия с телом, перекликающиеся с нарративными способами.

В начале я описываю проявления несправедливости в моём контексте, а также то, какие дискурсы и условия это поддерживают. Хотя в нашей культуре существует множество историй сопротивления этим дискурсам, я начну с описания ситуаций, в которых людям приходится сталкиваться с несправедливостью. Я поделила их на две большие группы:

  • несправедливость в общественной сфере и институциональных пространствах
  • несправедливость в сферах межличностного общения

[1] В работе я использую английский и бенгальский языки, поэтому проблема обычно получает название на каком-то из них или иногда на хинди. Слова anyay и otechar принадлежат бенгальскому языку и примерно переводятся как «несправедливость» и «мучения»

Несправедливость в институциональных и общественных пространствах
Люди, с которыми я работаю, сталкиваются с разными формами несправедливости и жестокости в медицинских организациях, на рабочих местах и в домах-интернатах[2]. Эти организации играют ключевую роль в обеспечении доступа к базовым ресурсам в виде еды, безопасности и здоровья, но чтобы их добиться, людям часто нужно соответствовать неолиберальным стандартам успеха, продуктивности и дисциплины. Например, в Индии оценки за квалификационный экзамен определяют возможность поступления в колледж, что с ранних лет создаёт невероятное давление. Соблюдение этих стандартов часто обеспечивается через остающееся незаметным принуждение к дисциплине и определённым формам поведения. Выживание людей зависит от того, что они получат в этих организациях, поэтому они практически не могут оказывать им сопротивление, что приводит к дальнейшей нормализации вредных практик.

Дискриминация на основе расы, классовой принадлежности, касты, гендера, религии, этноса и сексуальной ориентации встроена в функционирование этих организаций и тем больше усиливает существующую несправедливость и ещё больше поддерживает воспроизведение несправедливости. Например, дисциплинарные практики в домах-интернатах опираются на идею, что некоторые сообщества нуждаются в большей дисциплине, чем другие. В результате растут контроль и наблюдение за молодыми людьми из маргинализованных сообществ. В образовательной и карьерной областях мастерство в английском (хотя в нашем контексте для многих это второй язык) часто обеспечивает лучшие возможности для работы, что создает кастовую и классовую дискриминации. На местах нормативные рабочие стандарты ставят людей с ограниченными возможностями или нейроотличиями в положение, где они с трудом могут заработать себе средства к существованию.

Гендерная и сексуальная политика часто сочетается с опытом институционального насилия. В своей практике я регулярно встречаюсь с темами сексуализированного насилия и изнасилования. Торговля людьми в целях сексуальной эксплуатации — ещё один пример того, как патриархат и капитализм поддерживают институциональное насилие, особенно по отношению к молодым людям в маргинализованных пространствах. Чрезвычайная бедность в сельской местности побуждает молодёжь искать трудоустройство вдали от дома, подвергаясь риску попасть в руки людей, занимающихся сексуальной торговлей. В самых тяжёлых ситуациях патриархальные убеждения о девушках как предназначенных для использования приводят к тому, что члены семьи продают их в сексуальное рабство. Иногда женщин туда отдают их партнёры или родственники со стороны мужа.

Кроме пересечения гендерного и институционального насилия в моей работе также широко распространена тема устойчивого политического игнорирования, фундаментализма и коррупции. Всё это отражается на повседневной жизни людей, препятствуя доступу к базовым правам. В результате многие на постоянной основе сталкиваются с повседневными рисками и угрозами здоровью, растёт общее чувство бессилия и разочарования. Это охватывает широкий диапазон ситуаций: от того, что возможность устроиться на работу зависит от способности дать взятку до отсутствия юридической поддержки при столкновении с насилием и политически санкционированного насилия в адрес религиозных меньшинств.

[2] Дома-интернаты — это организации по уходу за детьми, где могут находиться и получать базовые ресурсы (еду, убежище, заботу и здоровье и образование) дети с ограниченным доступом к семейной поддержке

Несправедливость в межличностных сферах
В практике я часто слышу истории несправедливости в рамках семейных систем, романтических отношений и браков. Она принимает формы физического, сексуализированного, эмоционального насилия и отвержения.
Несправедливость в семье
В индийском культурном контексте идея почитания родителей требует уважения к старшим и создаёт культуру, в которой нельзя усомниться во властных фигурах. Это часто способствует воспроизведению насилия в семьях. Авторитарные практики воспитания детей, с фокусом внимания на дисциплине, часто приводят к тому, что телесные наказания оказываются культурно санкционированными, несмотря на юридическую защищённость. Многие мои клиенты и люди в сообществах, в которых я находилась, сталкивались с той или иной формой телесных наказаний в ранние детские годы. Структура расширенной семьи, преобладающая во многих регионах, создаёт пространство для большого количества насилия и жестокости.

Наследие раскола и колонизации также способствует формированию межпоколенческой травмы, поддерживающей циклы насилия в современном поколении.Подросшие дети часто жалуются, что их родители могли обеспечить им базовые, но не эмоциональные потребности. Исследования во многом связывают это с материальными условиями предыдущих поколений, в которых практически не хватало времени и пространства для чего-то, кроме закрытия фундаментальных нужд.

Помимо индивидуальных проблем, семьи и сообщества, сталкивающиеся с хроническим стрессом из-за экономического и социального давления и нехватки эмоциональных и материальных ресурсов, могут быть легче спровоцированы на жестокое обращение друг с другом.

Даже в рамках семейных систем твоё социальное положение может влиять на то, с каким опытом несправедливости ты встретишься. Есть конкретные примеры несправедливости, основанной на гендере, в индийском семейном контексте (Sen, 2021). Патриархальные дискурсы отдают приоритет мальчикам, следствием чего становится гендерное насилие над девочками. Многие клиентки вспоминали, как родители сожалели об их рождении или хотели сыновей, порождая в них чувство отверженности и повышенной уязвимости. Эти нормы, особенно под влиянием того, что иногда выживание женщин зависело от наличия сына, порождали конфликт между матерями и дочерями. Они также часто сталкивались с разными формами жестокости в рамках своих семейных систем.

Патриархальные ценности способствуют сохранению сексуального насилия, связывая честь семьи с поведением женщин. Их часто вынуждают ставить репутацию семьи выше того, что им пришлось пережить. Жертв стыдят, обвиняют в случившемся и, ради сохранения семейных связей, заставляют молчать и поддерживать отношения с теми, кто причинил им вред. Сексуализированное насилие рассматривается как груз, который должна нести женщина.

Стигма вокруг сексуальности ограничивает возможность открыто обсуждать секс, сексуальное здоровье, насилие и правило согласия, в результате чего многие аспекты этих вопросов остаются не рассказанными. Часто это приводит к ограниченному и мало меняющемуся представлению о проблемах, связанных с сексуальностью и здоровьем. Например, в некоторых пространствах доминирует ложное убеждение, что сексуальному насилию подвергаются только женщины. В результате опыт цисгендерных мужчин и транссексуальных персон остаётся невидимым. На эти пространства также влияют гетеронормативные дискурсы, что подвергает ЛГБТКИА-клиентов особым формам несправедливости. Они часто оказываются в пространствах, где из-за риска столкнуться с жестокостью и ради сохранения социальных связей им приходится скрывать свои предпочитаемые идентичности. Эти факторы и дискурсы в нашем контексте поддерживают существование насилия в семейных системах.
Несправедливость в браке и романтических отношениях
Многие девушки в моей практике сталкивались с грубостью и домашним насилием от романтического партнёра. Большинство состояли в гетеросексуальных отношениях. Романтические отношения и браки также регулируются дискурсами, поддерживающими жестокость. Вместе с патриархальными устоями брак в нашей культуре видится как необходимый элемент, существование которого обеспечивается компромиссом и жертвой. Однако груз этих компромиссов обычно ложится на женщин (Bhargava, 2022). Дискурсы романтической любви поддерживают это установкой о том, что «достаточно хорошая» женщина может справиться с любым проблемным поведением партнёра. В результате женщины оказываются вынуждены терпеть разные формы жестокости в романтических отношениях. Эти идеи укрепляются кинематографом, в котором попытки добиться женщины, последовательно повторяющей «нет», представляются как романтический жест вместо нарушения границ.

Согласие в романтических отношениях и супружестве во многом рассматривается в рамках патриархальных дискурсов обладания. В индийском контексте насилие в браке не признаётся как таковое, поддерживая идею сексуального превосходства мужей над жёнами. Это было закреплено недавним решением верховного суда, законодательно подтвердившим, что сексуальное взаимодействие мужчины со своей женой после достижения ею 18 лет не может являться насилием (Hindustan Times, 2024). Такие законодательные и культурные нормы осложняют женщинам возможность сохранять телесную автономность внутри брака. Кроме того, от многих женщин в Индии ожидается, что после вступления в брак они будут жить со свёкрами — а это подвергает их новым формам жестокого обращения.

У квир-персон, столкнувшихся с насильственным обращением партнёра, доступ к юридической и социальной поддержке часто ограничен и подвергает их риску новой дискриминации. Это усиливает ощущение изолированности и уязвимости в попытках ответить на причинённый вред.
Как звучат истории о несправедливости в службах помощи ментальному здоровью
Хотя описанные ситуации отражают действие более широких системных контекстов, в рамках индийских служб помощи ментальному здоровью они часто получают название травмы, ПТСР, кПТСР (комплексного посттравматического стрессового расстройства). Преобладание европоцентрических моделей в области ментального здоровья вкупе с концентрацией власти и привилегий в руках тех, кто определяет доминирующие знания о ментальном здоровье в Индии, приводит к тому, что в тени оказываются более широкие социальные и структурные измерения этих ситуаций. Во взаимодействии с культурными дискурсами и повседневной реальностью это дополнительно усложняет возможность рассказать о них. Нарративная рамка позволяет мне выходить за пределы дискурсов и находить способ признавать эти более широкие контексты. Вот некоторые ключевые нарративные принципы, на которые я могу опираться в своей работе:

  • понимание полиисторичности нашей жизни
  • этика взаимодействия и децентрированной позиции практика (White, 1997)
  • понимание, что люди не являются пассивными объектами травматического воздействия (White, 2007)
  • этика сопротивления (Reynolds, 2008), отказывающаяся игнорировать более широкий контекст и настаивающая на осмыслении страдания в рамках тех социальных, политических и исторических реалий, в которых оно возникло
  • чествование локальных знаний и признание клиентов как экспертов в их собственных жизнях
Развитие альтернативной истории в индийском контексте
Развитие альтернативной истории оказалось очень помогающим в исследовании этих территорий. Участникам было важно увидеть и рассказать о своём сопротивлении и рекламациях[3] (см. Pederson, 2015; Wade, 1997; White, 2007, Yuen, 2007, 2009).

Однако я заметила, что в некоторых разговорах сложнее обнаружить предпочитаемую историю или участникам это не кажется полезным.

Сперва это побудило меня усомниться в собственных навыках, но после дальнейшего анализа я увидела, что множество индийских специалистов сталкиваются со схожим опытом[4]. В совместном размышлении стало очевидным, что большинство людей, с которыми мы работаем, живёт в контексте продолжающейся несправедливости. Они продолжают находиться в пространствах, где поддерживаются жестокость и насилие, или на повседневной основе сталкиваются с несправедливостью и маргинализацией, изначально сформировавшими их травматичный опыт. В таком контексте невозможно одномоментно решить проблему или обеспечить себе безопасность.

Многие люди приходят к нам не для исследования идентичности, но с надеждой найти поддержку в их страданиях. Как однажды сказала мне клиентка: «Я знаю, что сильная и могу справиться, но меня это не волнует. Я просто хочу, чтобы это прекратилось»

Терапевтическая работа в условиях Индии часто происходит в рамках структурных деприваций. Когда проблемы с ментальным здоровьем формулируются в терминах индивидуальных сложностей, необходимость межсекторного сотрудничества остаётся незамеченной. Кроме того, новое законодательство сильно ограничило возможности организаций и специалистов в области ментального здоровья сотрудничать с представителями других сфер. Теперь стало сложнее направлять клиентов к службам, которые бы помогли им разобраться с их потребностями.

[3] Действия сопротивления и рекламаций становятся заметными в процессе развития альтернативной истории, когда человек рассказывает историю о своих действиях в ответ на травму. Это поддерживает идею о том, что «люди всегда оказывают сопротивление»

[4] Большая часть этого анализа была информирована диалогами с другими индийскими специалистами во время моей преподавательской работы на дипломной программе по нарративной терапии в Индии

Кай Ченг Том (2022) писала, что колониальные модели терапии видят основной целью исцеления восстановление безопасности. Но не у всех есть такая возможность.

Калеб Уакунгу предлагал выплыть на «берег реки» (см. Denborough, 2019a, pp. 201–202), с которого становится возможным, вместо погружённости в проблему, по-новому посмотреть на неё. Но реки, в контексте которых я работаю, неспокойны. В их бурном течении может быть ещё сложнее дотянуться до берегов или связать их друг с другом. Когда столкновение с несправедливостью только усиливается, предпочитаемые истории оказываются ещё незаметнее для обнаружения и поддержания. Это влияет на возможность их развития:

  • бросая на них тень и не давая заметить их
  • обкрадывая человека предпочитаемыми историями о ценностях
  • осложняя возможность держаться этих историй
  • не давая человеку в сильном стрессе включаться в процесс развития альтернативных историй
.
Несмотря на это, поскольку развитие предпочитаемой истории часто открывает доступ к территориям надежды и возможностей, на которых можно разместить локальные знания и ресурсы, помогающие нам справляться с продолжающейся несправедливостью, было важно найти способы двигаться в этом направлении.

Практика деколонизации (polanco, 2013) в нашем контексте требовала особого внимания к процессу восстановления авторской позиции. В некоторых случаях развитие альтернативной истории не может быть простым или линейным. Так передо мной встала задача совместного поиска разных действий в ответ с клиентами. Целью этих поисков было создание достаточно безопасной территории в ситуации, когда полная безопасность недоступна, а берег пока недостижим.

В следующих разделах я описываю некоторые способы это делать:

  • контекстуализирование историй в ситуациях, когда дискурсы поддерживают продолжающуюся несправедливость
  • нарративное исследование тела как точка входа в процесс восстановления авторской позиции

Использование мною этих практик всё ещё на исследовательской стадии, и я надеюсь, что, объединив их в одном тексте, я открою возможности для последующих разговоров об этом.

Для создания этой статьи я взаимодействовала со множеством клиентов. Некоторым было комфортно делиться своим опытом, другие согласились, чтобы я рассказала об использованных в нашей совместной работе инструментах, но не об их историях. Следующие разделы я писала с уважением к их конфиденциальности и с фокусом внимания на том, что я узнала из нашей совместной работы, не на деталях их жизней.

Мне также важно признать, что терапии не всегда достаточно. Некоторые практики коллективного сопротивления и рассказывания историй о коллективной поддержке помогли справиться с представленными здесь системными сложностями; однако статья преимущественно посвящена развитию предпочитаемой истории (Anonymous, 2021).
Контекстуализируя истории: исследование дискурсов о травме
Я встречаюсь с людьми, переживающими очень серьёзные испытания. Несмотря на это, многие делятся чувством, будто справляются как-то не так — а значит, что-то не так с ними самими. Когда я пытаюсь сделать видимыми их истории сопротивления, то часто слышу:

  • это мелочи
  • пора уже было забыть об этом
  • мог(ла) бы правильнее
  • другие справились бы лучше

Так я увидела устойчивые последствия дискурсов о травме и то, как они искажают истории о несправедливости и сопротивлении и препятствуют доступу людей к предпочитаемым территориям.

Это перекликается с идеями Уайта (2001) о травме и идентичности. Майкл Уайт описывал, как столкновение с повторяющейся травмой разрушает чувство идентичности человека и ведёт его к убеждению, что с ним фундаментально что-то не так вместо признания более широких систем несправедливости, формирующих его опыт.

Мехдия попала ко мне, когда её выгнали из школы. Их с сестрой обнаружили играющими на железнодорожных путях вместо уроков. Из разговора с Мехдией я узнала, что за неправильно выполненные задания учитель бил учеников. Мехдия пыталась поделиться этим с родителями, но они её не поняли. В сообществе было не так много школ и её семье было бы сложно найти новые образовательные условия. Понимая эти факторы, они с сестрой пытались, как могли, позаботиться о своей безопасности. В часы школьных занятий они уходили к железной дороге, а потом возвращались домой и говорили родителям, что были в школе. Мехдия поделилась со мной: «Если меня ругали за проступки, я всегда плакала. Но когда меня бил учитель, я не проливала ни единой слезинки, даже если было больно». Школьные власти повесили на её действия ярлык непослушания; служба психологической поддержки говорила о проблемах с эмоциональной регуляцией. Обе интерпретации рассматривали сознательные шаги Мехдии по заботе о своей безопасности в условиях ограниченных ресурсов как следствие её личных дефицитов.
Описание феномена определяет наши реакции на него. Нарративная терапия позволяла мне иначе услышать историю Мехдии. Рассказанный через индивидуализирующую, патологизирующую и медикализирующую историю, опыт Мехдии оказывался вне связи с контекстом более широкой системы несправедливости и репрессий. С этим можно столкнуться и в помогающих пространствах (службы психологической поддержки, социальные и юридические организации), и в сообществах в целом. Сама по себе терминология посттравматического стрессового расстройства позиционирует последствия травмы как признак неадаптивного функционирования (Reynolds, 2020).
Влияние этих дискурсов
У этих дискурсов — всеобъемлющее влияние. Во-первых, они преуменьшают и нормализуют несправедливость и репрессии, часто связанные с политикой власти и привилегий. Те, в чьих руках сосредоточена власть, могут интерпретировать ситуации для сохранения статуса кво. Например, в истории Мехдии больше влиятельности, в силу её возраста и отсутствия экономических ресурсов, было у школьных властей; это приводило к оправданию телесного наказания, а то, что называлось «прогулом», интерпретировалось как отклонение. Доминирующие дискурсы о дисциплине и авторитарные методы воспитания детей привели к нормализации телесных наказаний[5]. Эти дискурсы также направляют наше внимание на человека, который испытывает трудности — как это описывалось в анализе современной власти Фуко и в исследовании Уайтом нормализации власти (White, 2007). Принудительная власть (традиционная власть – прим. О. Симоновой) является открытой и поддающейся идентификации, в то время как нормализующая власть (современная власть – прим. О. Симоновой) является скрытой и коварной. В последнем случае пространство жестокости находится в тени, а в центре внимания — человек, в адрес которого эта жестокость осуществляется. Например, в моём опыте работы в организациях по защите детей многие молодые люди выражали сильную злость по отношению к власти (часто это получает название «вспышек гнева»). Их реакции были заметны, а насильственное воздействие институционализации — нет.

Эти явления также связаны с идеями эффективного действия (White, 1997), которое предполагает возможность достигать наших целей своевременно и последовательно. Часто именно так рассказывают о «здоровом копинге» перед лицом травмы. Однако здесь не принимается в расчёт, что способность осуществлять эффективные действия зависит от нашего доступа к власти и привилегиям. Большинство детей, сталкивающихся со сложными ситуациями, не обладают возможностью адекватным способом справляться с ними. Например, Мехдия — девочка с ограниченным доступом к ресурсам и информации. Она понимала, что в экономических условиях её семьи невозможно сменить школу. Пропуски и игры на железной дороге не были безопасной альтернативой, но она разбиралась с ситуацией лучшим доступным ей способом.

Дискурсы, связанные с эффективным действием, и популярные направления работы с травматическими ситуациями опираются на допущение, что восстановление безопасности доступно всем. Но в условиях маргинализации не у всех есть эта возможность (Thom, 2022).

[5] Важно признавать, что действия в ответ не могут быть реализованы только в индивидуальной работе, и привлекать к помощи ключевых посредников от служб защиты прав детей. Поскольку эти дискурсы бывают распространены повсеместно, требуется активный скаффолдинг по организации взаимодействия и обнаружению разных способов работы. Я использовала для этого карту расспрашивания об уникальностях (Marsten, Epston, & Markham, 2016) и экстернализацию конфликтов между сотрудниками и студентами. Также я связывала детей друг с другом с помощью коллективных документов, посвящённых действиям в ответ на несправедливость со стороны власти.

Дискурсы о травме также построены на идее жертвы, оставляя в тени истории сопротивления. Например, реакция властей на поведение Мехдии не давала увидеть историю влиятельности и умений[6] и упускала возможность исследовать, как ей удалось найти способ позаботиться о своей безопасности и какие ценности помогали ей не плакать, даже когда было больно (см Yuen, 2007, 2009).

Если рассматривать эти дискурсы, становится понятно, почему людям может быть сложно взаимодействовать с идеей сопротивления. Они приводят к тому, что у людей стирается ощущение, что они с чем-то сталкиваются. Если нет ощущения преодоления, действительно трудно осмыслить действия, появившиеся в ответ. Например, жестокость в адрес Мехдии полностью исчезала в тени того, как была концептуализирована её история. Без возможности назвать контекст жестокости сложно рассказать историю защитных действий. В свою очередь, это создаёт ситуацию, когда всё, что слышат другие — это история стресса.

[6] В работе с молодыми людьми в службах защиты прав детей я обнаружила действие трёх дискурсов — регуляции поведения, формирования навыков и внутренних психологических состояний. Идея необходимости регуляции поведения транслирует, что дети нуждаются в укрощении и руководстве, причем некоторым требуется более строгий контроль, чем другим. Это исходит из допущения, что определённые сообщества хуже справляются с качественным воспитанием своих детей, и делает акцент на дисциплине, контроле и регуляции. Дискурс формирования навыков, выстроенный с опорой на неолиберальные идеалы, видит в стрессе препятствие к рыночной продуктивности. Согласно ему, развитие психосоциальных навыков может смягчить воздействие сложностей и приблизить детей к «продуктивным версиям себя». Наконец, внутренние психологические состояния связывают сложности детей с неосознаваемыми желаниями и неадаптированностью их личности. Это предполагает, что неадаптированным людям сложно справляться с воздействием стресса, они часто связывают свои проблемы с напряжёнными семейными отношениями. Эти дискурсы определяют, как институциональные структуры реагируют на детей, зачастую отдавая приоритет контролю, экономической функции или психологической адаптации, а не пониманию реальности жизни молодых людей.

Карта для контекстуализации историй
Как обсуждалось выше, когда контекст несправедливости оказывается в тени, становится сложно рассказать историю сопротивления и противостояния давлению. Реакция властей на Мехдию вызвала у неё ощущение, что на неё повесили ярлык «непослушный ребёнок», хотя она просто пыталась себя защитить. Большая часть нашей с ней работы фокусировалась на насыщении её понимания этого и восстановлении контекста. Предпринятые ею действия мы исследовали с учётом этого контекста:

  • что служило препятствием к тому, чтобы идти в школу?
  • что становилось возможным для вас с сестрой, когда вы играли на железнодорожных путях?
  • как тебе удалось придумать этот вариант?

В этом процессе Мехдия смогла по-новому осмыслить свои действия и увидеть в них не проблемы с поведением, но реакцию на несправедливую ситуацию. Это открыло ей доступ к предпочитаемому чувству собственной идентичности как человека, владеющего навыками заботы о собственной безопасности.

Со временем, через исследования и эксперименты с клиентами, я доработала этот процесс. Теперь он состоит из аккуратно сплетённых друг с другом карт, позволяющих рассказывать историю сопротивления в продолжающейся травматичной ситуации.
Процесс включает в себя четыре категории (с опорой на White, 1992, 2007):

  • подсвечивание, с чем приходится справляться человеку, через насыщенное описание контекста
  • связывание этого опыта с более широкими контекстами
  • формулирование действий в ответ с учётом описанного контекста (соединение проблемы и предпочитаемых историй)
  • приглашение человека к повторной оценке своих чувств по поводу своих действий в ответ с опорой на эту новую информацию
Один из примеров осуществления этого процесса — исследование «хранения молчания». Многие люди, столкнувшиеся с сексуализированным насилием, изнасилованием или домашним насилием оказывались в ситуации, где им приходилось хранить об этом молчание. Без учёта контекста эти реакции часто рассматриваются как «замирание» или «покорность». В них видят слабость или подчинение. Этот взгляд оставляет в тени, что открытое сопротивление часто не является безопасным, а молчание может спасти жизнь. Мы можем задавать разные вопросы, и в таблице ниже я описываю некоторые из них. В основном я использовала их со взрослыми клиентами, однако их можно адаптировать под другие группы, с которыми мы работаем.
Такое исследование делает многое заметным. Например, некоторые люди, пережившие сексуальное насилие, стали рассказывать о ситуациях, в которых они оказывались в меньшинстве, а любое открытое сопротивление только усилило бы проявляемую в их адрес жестокость. История слабости и подчинения превращалась в историю навыков «сознания происходящего». Схожим образом, многие женщины, столкнувшиеся с домашним насилием, делились, что хранили молчание ради защиты детей от последствий жестокого обращения. Обозначение контекста позволяло звучать историям сопротивления в ситуациях, где доминирующие дискурсы делали проблемные истории более влиятельными.

Обращение к народной культуре (White, 2001) и метафорам (Denborough, 2008) помогает дополнить приведённые выше вопросы. Если человек находится в сильном стрессе, прямые расспросы могут привести к ретравматизации. Более помогающими оказываются деконструирующие вопросы, основанные на метафорах. Также сделать заметными вредоносные дискурсы без слишком близкого соприкосновения с проблемной историей помогают истории персонажей из тв-шоу, книг или фильмов.
Нарративные исследования тела
В условиях продолжающейся несправедливости проблемная история может ощущаться всепоглощающей, а предпочитаемая территория — за пределами досягаемости; она также может влиять на тело и сознание, осложняя участие в диалоге и осмыслении. Описывая её влияние, люди часто описывают ужас, дрожь, панику, тошноту, невозможность перевести дыхание или онемение, отчуждение от тела. Популярные работы, посвящённые телу, часто называют эти переживания «гипервозбуждением» или «гиповозбуждением» (Hershler, 2021). Я обнаружила, что в такие моменты тело может стать полезной областью исследования для обнаружения островков нормальности и перемещения на пространство более безопасных историй. Часто это становится точкой входа в пересочинение.

Мои представления о теле как пространстве предпочитаемых историй возникли в партнёрстве с «Kolkata Sanved». «Kolkata Sanved» (Индия) — некоммерческая организация, использующая танцевальную терапию в помощь социальным изменениям. Организация появилась во взаимодействии с людьми, после пережитого гендерного насилия обратившихся к телу как к источнику исцеления и укрепления.

Взаимодействие и дружба с «Sanved» показали мне возможности, которые открываются при опоре на телесные знания и навыки, включая ситуации, когда разговор осложняется продолжающейся несправедливостью.

В следующих разделах описывается, что означает нарративное исследование тела в таких условиях. Многие клиенты, взаимодействовавшие со мной при создании этих разделов, не чувствовали себя комфортно с тем, чтобы я делилась деталями их историй, поэтому я фокусируюсь в основном на прикладных аспектах процесса.
Сопротивление сокрытию соматического и исследование телесной мудрости
В своей работе я встречаюсь с женщинами, находящимися в трудных романтических отношениях, часто исполненных жестокости и репрессий. Иногда жестокость скрыта и её проявления сложнее обнаружить. Дискурсы, принуждающие женщин работать над отношениями вопреки всему, часто приводят к тому, что жестокость оказывается замаскирована или спрятана (Bhargava, 2022). Однако тело, через напряжение и дискомфорт, может говорить об этом ещё до того, как человек находит слова для своей истории. Поскольку часто женщины называли именно эти состояния, мне стало интересно, что может стать возможным, если они смогут проявлять любопытство к этому телесному знанию.
Дискурсы о работе тела и телесных состояниях могут влиять на то, как рассказываются истории столкновения с жестокостью. Женщин учат видеть в их телесных реакциях патологию и что-то, что нужно регулировать. Доминирующие дискурсы поддерживают дуализм мозга и тела, отчуждая и отделяя нас от телесной мудрости. Сами дискурсы нейтральны, но были созданы репрессивными структурами с целью контроля. Наши тела часто осознают действие репрессий, но попытки регулировать телесные проявления могут привести к нашему отстранению от этого знания. Таким образом, политика отчуждения от тела позволяет репрессиям оставаться свободными от вопросов к ним (Johnson, 2022).

В ответ на эту проблему важное значение приобрела работа с телом как с реальностью, с которой можно взаимодействовать. При этом некоторые дискурсы в популярных соматических знаниях ещё больше усложняют ситуацию. Во многих исследованиях тела проблема часто размещается в напряжении и нарушенной регуляции нервной системы. Это приводит к риску «нейромаскировки» и/или «соматической маскировки». В терапевтических разговорах Денборо (2019b) описывал нейромаскировку как сосредоточение внимания на мозге или нервной системе, в результате которого более широкий политический контекст оказывается в тени. Схожим образом, соматическая маскировка — фокус внимания к телу и физиологическим изменениям, оставляющий незамеченными более широкие контексты (Denborough, 2019b). Телесная работа из этой оптики может привести людей к тому, что они сформулируют свой опыт переживания стресса как проблемы в регуляции нервной системы.
Нарративная позиция по отношению к работе с телом включает в себя опору на идею, что «тело не является проблемой». Вместо этого важно исследовать, как напряжение в теле связано с более широкими социальными контекстами (Denborough, 2019b; Johnson, 2022).

Карта отсутствующего, но подразумеваемого (Carey et al., 2009) позволяет исследовать это на практике, обнаруживая телесную мудрость и депатологизируя телесные реакции. Вот вопросы, которые я нашла полезными:

  • в каких именно контекстах вы замечаете дискомфорт?
  • если бы дискомфорт мог говорить, что он сказал бы вам?
  • говорит ли дискомфорт о том, что что-то было нарушено?
  • как вы чувствуете себя, в связи с этим? Это полезная информация, она никак вам не помогает или что-то другое?

Благодаря этим вопросам женщины могли переписать историю и сформулировать, что в их отношениях не так. При этом, для безопасного применения этой практики, нужно учитывать несколько аспектов.
Помимо дискурсивных причин отчуждения от тела, иногда оно может возникать как реакция в ответ на сложные ситуации. В моменты экстремального стресса тела могут становиться небезопасными пространствами, и отчуждение оказывается способом остаться в живых.

Если не учитывать это, то приглашение к восстановлению связи с телом может привести к ретравматизации (Batrouney, 2023). Это согласуется с тем, что Thom (2022) писала о проблемах колониальной соматической работы. Во многом эта работа концентрируется вокруг восстановления умений тела быть в безопасности и отучивания от травматических реакций. Но для многих людей безопасность недостижима, и для них такая работа может быть вредна. Безопасность здесь относится и к телесной безопасности, и к доступности безопасных пространств. Вот некоторые способы, поддерживающие ответственность практика в этом вопросе:

  • сверка с людьми по поводу их позиции о телесном напряжении и телесной мудрости. Так мы сохраняем этику децентрированности и взаимодействия,
  • совместное исследование причин телесного отчуждения — происходит ли оно по дискурсивным причинам или в защитных целях,
  • приглашение к этой практике, когда есть какой-то доступ к предпочитаемому телесному состоянию, а не в моменты непосредственно происходящих стрессовых событий.
Доступ к предпочитаемым телесным состояниям и совместное создание заземляющих ритуалов
Нахождение в чрезмерном телесном напряжении может быть ретравматизирующим, поэтому необходимо обеспечить доступ к предпочитаемому телесному состоянию или чувству телесной нормальности. Чтобы этот доступ появился, мы можем совместно исследовать безопасное пространство в теле, в котором влияние стресса меньше.
Мне в работе помогали идеи о «заземлении». Но в соматической области этот процесс связан со сложными телесными практиками, направленными на контроль и регуляцию тела. Интегрируя его с нарративными идеями, важно следовать этике заботы и критического осмысления.

Нарративная позиция по отношению к телу побуждает специалистов к сопротивлению экспертным интерпретациям телесных состояний. Вместо этого право на осмысление должно отдаваться обратно клиентам: именно они принимают решение, является ли то или иное телесное состояние полезным и если да — когда/если когда-то они хотели бы его исследовать.

С нарративной позиции достижение благополучного телесного состояния не направляется идеями «правильного» функционирования тела или правильных способов разбираться с телесными проблемами, вызванными воздействием травматичного события. Вместо этого мы надеемся создать для участников возможность получить доступ к какой-то степени комфорта/облегчения в контексте продолжающегося чрезмерного стресса.

Этот процесс также включает в себя исследование инсайдерских знаний вместо предписания конкретных техник, заземления или других. Это важный нюанс, поскольку разным людям могут откликнуться разные практики, а некоторые могут усилить дискомфорт. Допущение разнообразия согласуется с этикой отсутствия универсального способа достижения предпочитаемого телесного состояния.
Например, Джошну настигали флешбеки, связанные с продолжающимся влиянием насилия и жестокости в её жизни. Они напоминали ей замкнутый цикл, в котором телесный стресс целиком захватывал её и было невозможно удержаться ни за одну из предпочитаемых историй, навыков или знаний. Прежде, чем куда-то двигаться, нам было важно найти доступ к состоянию телесной нормальности. Нарративные практики и вопросы из карты определения позиции 2 (White, 2007, pp. 219–263) помогли нам обнаружить ситуации, в которых стресс был более выносимым:

  • ты говорила том, что у тебя получилось разорвать цикл. Что сделало это возможным?
Это помогло нам увидеть, что движение куда-то помогает Джошне освободиться от такого сильного телесного дискомфорта, поскольку активно возвращает её к настоящему. Оно может включать в себя переход дороги, поскольку автоматически переводит тело в режим концентрации на том, что происходит вокруг.

Мы ещё насытили эту историю:

  • что помогло начать движение?
  • как у тебя получилось сделать шаг в этом направлении, несмотря на влияние замкнутого цикла?
  • есть ли способы поддерживать связь с этой историей?
Этика децентрированной позиции позволила нам найти способы реакции на телесный дискомфорт, приближенные к опыту человеку. Обнаружив, что движение давало немедленный доступ к приемлемому состоянию, мы смогли начать обсуждать, какими способами достигать этого состояния более сознательно в моменты интенсивного стресса. С опорой на локальное знание клиента мы можем совместно создавать ритуалы для заземления и также делать вклад в хранилище рекомендаций и стратегий, которыми клиенты делятся друг с другом. Это ещё больше смещает терапевта в децентрированную позицию.

В создании заземляющих ритуалов мы с Джошной также обратились к формированию телесного ощущения поддержки. Мы опирались на идею Викки Рейнольдс (2011) о «заселении комнаты людьми», на практику приглашения голосов, навыков и сил людей, которые могли бы помочь обсуждению даже без своего физического присутствия. Такой подход позволяет нам продолжать следовать этике опоры на живую реальность клиента, способствует нашей ответственности, сопротивлению отстранённости и приоритизации справедливости над институциональными требованиями.
В работе с Джошной заселить комнату людьми означало пригласить поддерживающие голоса, которые бы могли объединиться с ней в действиях в ответ на проблему и сопротивлении ей. Следуя за вопросами восстановления участия (White, 2007, pp. 129–165) мы обнаружили разных персонажей и их вклады в её жизнь и чувство собственной идентичности. Это помогло нам создать насыщенное описание её команды поддержки и солидарности. Мы опирались на следующие вопросы:
 
  • каких персонажей/людей ты хотела бы пригласить в свою команду?
  • ты могла бы чуть больше рассказать о своей связи с ними?
  • какими способами они делали вклад в твою жизнь?
  • как они могут оставаться рядом с тобой в моменты, когда проблема даёт о себе знать?
Джошна не всегда могла прибегнуть к заземляющей практике движения. Поэтому нам было интересно, сможет ли стать ощущение присутствия такой команды поддержки ещё одним способом получить доступ к приемлемому телесному состоянию в моменты чрезвычайного напряжения.

Нам помогло продвинуться в этом соединение нарративных идей с ресурсными практиками. В них мы приглашаем тело/сознание соединиться с чувством безопасности и благополучия, пусть даже очень небольшими (Mischke-Reeds, 2018). Для Джошны это стало полезным медитативным и рефлексивным процессом, ей было интересно совместное исследование и создание собственного ритуала заземления. Мы делали это в сочетании с практикой по привлечению команды поддержки, что позволило нам лучше соединиться с предпочитаемой историей.
Пример направляемой медитации или рефлексивного процесса

  • вы можете занять комфортное для вас положение
  • вы можете выбрать, как вам лучше — держать глаза открытыми или закрыть их
  • представьте, как позади вас полукругом сидят люди, готовые вас поддержать
  • представьте, как они предлагают вам свои навыки, вклады, мудрость. Как они поддерживают вас, становятся опорой для вас и вашего благополучия
  • заметьте, какие ощущения в теле поднимаются, когда вы представляете, как они направляют вам свою поддержку
  • заметьте, что происходит с вами, когда вы оказываетесь в их присутствии
Телесные практики для насыщения предпочитаемых историй
В своей работе я обнаружила, что нарративная терапия и телесная работа могут использоваться совместно для насыщения предпочитаемых историй. Нарративная практика помогает их развитию и обнаружению способов справляться с телесным стрессом и заземляться. Телесные инструменты, в свою очередь, помогают сделать эти предпочитаемые истории более осязаемыми и облегчают доступ к ним. Мари Натали Бедуан (2019) исследовала это взаимодействие в своей работе по насыщению предпочитаемого образа себя через телесные и нейробиологические инструменты. Как и она, я убедилась, что включение соматических элементов в исследование предпочитаемых историй облегчает возможность связи с ними в моменты, когда потоки проблемной истории особенно бурные. В том числе мы делаем это через вопросы, пробуждающие чувства при исследовании альтернативной истории:

  • какие ощущения в теле ты замечаешь, когда оказываешься в контакте с надеждой?
  • какие чувства пробуждаются, когда ты думаешь об этом? (см. Batrouney, 2023)

Из этих исследований выросла практика опоры на сенсорные элементы как часть документирования предпочитаемой истории. Например, если у человека есть предпочитаемая история с участием близкого, мы можем предложить ему держать под рукой какой-то предмет, пробуждающий связанные с ним воспоминания. Или, если с этим ценным воспоминанием связан какой-то аромат, мы можем искать способы его воссоздать.
В моменты сильного стресса клиентам обычно не помогает что-то записывать. Они также говорят, что им сложно осмыслить содержание документа. Сенсорные измерения предпочитаемых историй помогают быстрее получить доступ к безопасным пространствам.
Обнаружение уникальных эпизодов, ощущаемых телесно
Метафора «членов сообщества» По Лин Ли (2023) предлагает видеть в теле динамическое сообщество из множества историй, а не единую сущность. Это точка зрения признаёт, что разные части могут хранить разные переживания, истории и отношения и помогает более сочувственно и вовлечённо взаимодействовать с телом. С опорой на практики восстановления участия Майкла Уайта (2007) она побуждает к сознательному взаимодействию с телесными нарративами и размышлениям о том, какие голоса в телесном сообществе нуждаются в том, чтобы им помогли стать громче.

Отношение к телу как к полиисторичному также помогает, когда в процессе разговора человек испытывает сильный телесный дискомфорт. Это делает возможным исследование уникальных телесных эпизодов и поиска идентичностей, которые не полностью захвачены этим дискомфортом.
Вопросы, сформулированные с опорой на исследование уникальных эпизодов (White, 2007, pp. 219–263), включали в себя:

  • есть ли какая-то часть вашего тела, которая не была захвачена напряжением? Или часть вашего тела, на которую оно повлияло меньше?
  • каково это — чувствовать свою связь с этой частью?
  • что позволяет ей быть менее захваченной этим напряжением?
  • что становится возможным, когда вы остаётесь в контакте с этой частью тела?
  • те части тела, которые находятся в напряжении, влияют на нас. Как может влиять на нас часть, которая меньше ему подвержена?
Такое исследование часто помогает людям обнаружить островки телесной безопасности внутри большого напряжения, а метафора и образы помогают на них опереться. Например, девушка, сталкивавшаяся с частыми паническими атаками, заметила, что её стопы меньше подвержены их влиянию. Они напоминали ей дерево, прочно держащееся корнями за землю во время шторма. Когда мы нашли этот образ, я могла задавать к нему вопросы, направленные на восстановление авторской позиции: «Что позволяет дереву прочно держаться за землю, несмотря на шторм?» В дальнейшем исследовании мы обнаружили истории надежды и сопротивления, которые позволяли дереву это делать. Мы смогли придумать способы оставаться в контакте с ощущением в стопах и образом дерева в моменты панических атак. Связь со стопами также создала для нас небольшое пространство, в котором мы могли продолжать разговор, когда появлялась паника. Это пример того, как через тело открывается пространство для более широких бесед пересочинения в условиях, когда безопасность недостижима.
Формулируя истории телесного сопротивления
Ещё одной полезной идеей стало представление о теле как о пространстве сопротивления и развитие связанной с этим альтернативной истории. Эта идея также появилась благодаря моему сотрудничеству с «Kolkata Sanved». В «Sanved» была разработана модель психосоциальной реабилитации Sampoornata (Chakraborty, 2023; Kaikobad, 2021). Это феминистский подход к реабилитации, фокусирующийся на теле как пространстве сопротивления и исцеления. Он позволяет людям, пережившим насилие, рефлексировать над своим опытом проживания опытом и бросать вызов репрессивным нормам, восстанавливая в этом процессе влиятельность и самоценность.

Если вернуться к истории Мехдии, то в ней оптика телесного сопротивления помогала мне исследовать её сопротивление слезам. Мы использовали вопросы по восстановлению авторской позиции на ландшафте идентичности для дальнейшего насыщения и превращения этого в историю:

  • почему было важно не плакать?
  • было ли что-то важное, что ты защищала, предпринимая этот шаг?
  • что это говорит нам о том, что значимо для тебя?
  • как тебе удалось это сделать?

Так мы обнаружили, что Мехдии важно выступать против несправедливости.

Соединение нарративных идей с практиками заземления и восстановления ресурсов, используемыми в телесно-ориентированной работе, помогло облегчить участие в диалогах и обнаружить доступ к более безопасным телесным состояниям.
Заключение

Рассмотрение историй в контексте и участие в нарративном исследовании тела очень помогли мне поддержать людей, плывших в бурных потоках своей жизни. Эти практики позволили нам создать пространства, в которых можно находиться, пока безопасность не станет более доступной. С интересом жду, что откроется мне в дальнейших исследованиях и взаимодействиях в наших реалиях, и какие в этом процессе появятся практики поддержки людей в переживании сложностей, когда берег ещё какое-то время будет недостижим.
Источники
  • Anonymous. (2021). Stories of collective resistance in the context of hardship and crisis: An anonymous collective contribution from India during the pandemic crisis. International Journal of Narrative Therapy and Community Work, (2), 7–14.
  • Batrouney, A. (2023, June 13). Building stories of connection and reconnection [Video]. Dulwich Centre. https://dulwichcentre.com.au/building-stories-of-connection-andreconnection-by-amelia-batrouney/
  • Beaudoin, M. N. (2019). Intensifying the preferred self: Neurobiology, mindfulness and embodiment practices that make a difference. International Journal of Narrative Therapy & Community Work, (3), 94–103.
  • Bhargava, S. (2022). Working with young women facing pressure to marry. International Journal of Narrative Therapy and Community Work, (2), 38–46.
  • Carey, M., Walther, S., & Russell, S. (2009). The absent but implicit: A map to support therapeutic enquiry. Family Process, 48(3), 319–331.
  • Chakraborty, S. (2023). Dance movement therapy and psycho-social rehabilitation: The Sampoornata model. Routledge.
  • Denborough, D. (2008). Collective narrative practice: Responding to individuals, groups and communities who have experienced trauma. Dulwich Centre Publications.
  • Denborough, D. (2019a). Political dictionary for the field of narrative practice. Dulwich Centre Publications.
  • Denborough, D. (2019b). Travelling down the neuro-pathway: Narrative practice, neuroscience, bodies, emotions and the affective turn. International Journal of Narrative Therapy and Community Work, (3), 13–53.
  • Hershler, A. (2021). Window of tolerance. Looking at trauma: A tool kit for clinicians, 23, 25–28.
  • Hindustan Times. (2024, February 19). Marital rape can’t remain an exception to rape law. Hindustan Times. https://www.hindustantimes.com/opinion/marital-rape-can-tremain-an-exception-to-rape-law-101739548967046.html
  • Johnson, R. (2022). Embodied social justice. Routledge.
  • Kaikobad, R. (2021). Reconceptualizing rehabilitation of female survivors of violence: The case of Sampoornata model of dance movement therapy (DMT) in India. Women and Therapy, 44(1–2), 20–35. https://doi.org/10.1080/02703149.2020.1857617
  • Marsten, D., Epston, D., & Markham, L. (2016). Narrative therapy in Wonderland: Connecting with children’s imaginative know-how. Norton.
  • Lee, P. L. (2023). Our bodies as multi-storied communities: Ethics and practices. Journal of Systemic Therapies, 42(2), 1–21.
  • Pederson, L. (2015). Sharing sadness and finding small pieces of justice: Acts of resistance and acts of reclaiming in working with women who’ve been subjected to abuse. International Journal of Narrative Therapy and Community Work, (3), 1–12.
  • polanco, m. (2013, January 24). Colouring narrative therapy’s solidarity [Video]. Dulwich Centre. https://dulwichcentre.com.au/colouring-narrative-therapys-solidarity-by-marcelapolanco/
  • Reynolds, V. (2008). Worker as activist: An ethics of resistance. Women Making Waves, 19(1), 5.
  • Mischke-Reeds, M. (2018). Somatic psychotherapy toolbox: 125 worksheets and exercises to treat trauma and stress. PESI.
  • Reynolds, V. (2011). Supervision of solidarity practices: Solidarity teams and peopling the room. Context, (116), 4–7.
  • Reynolds, V. (2020). Trauma and resistance: “Hang time” and other innovative responses to oppression, violence and suffering. Journal of Family Therapy, 42(3), 347–364. https://doi.org/10.1111/1467-6427.12293
  • Sen, S. (2021). Just girls: Conversations on resistance, social justice and the mental health struggles of women. International Journal of Narrative Therapy and Community Work, (1), 60–69.
  • Thom, K. C. (2022). [@razorfemme]. (2022, August 8). I think the major difference between a social justice and a white/colonial lens on trauma is the assumption that trauma recovery is the reclamation of safety [Thread]. Twitter. https://twitter.com/razorfemme/status/1159291023409012736
  • Wade, A. (1997). Small acts of living: Everyday resistance to violence and other forms of oppression. Contemporary Family Therapy, 19(1), 23–39.
  • White, M. (1992). Deconstruction and therapy. In D. Epston & M. White (Eds.), Experience, Contradiction, Narrative and Imagination: Selected papers of David Epston and Michael White 1989–1991 (pp. 109–152). Dulwich Centre Publications
  • White, M. (1997). Narratives of therapists’ lives. Dulwich Centre Publications.
  • White, M. (2001). Folk psychology and narrative practice. Dulwich Centre Journal, (2), 3–37.
  • White, M. (2005). Workshop notes. Dulwich Centre. https://www.dulwichcentre.com.au/michael-whiteworkshop-notes.pdf
  • White, M. (2007). Maps of narrative practice. Norton.
  • Yuen, A. (2007). Discovering children’s responses to trauma: A response-based narrative practice. International Journal of Narrative Therapy and Community Work, (4), 3–18.
  • Yuen, A. (2009). Less pain, more gain: Explorations of responses versus effects when working with the consequences of trauma. Explorations, 1(6), 6–16
Фото на странице статьи: Unsplash https://unsplash.com/