Нарративная мастерская
 
Управление файлами cookie
Мы используем файлы cookie для обеспечения наилучшего взаимодействия с сайтом.
Управление файлами cookie
Настройки файлов cookie
Файлы cookie, необходимые для корректной работы сайта, всегда включены.

Другие файлы cookie можно настроить.
Основные файлы cookie
Всегда включены. Эти файлы cookie необходимы для того, чтобы вы могли пользоваться веб-сайтом и его функциями. Их нельзя отключить. Они устанавливаются в ответ на ваши запросы, такие как настройка параметров конфиденциальности, вход в систему или заполнение форм.
Аналитические файлы cookie
Disabled
Эти файлы cookie собирают информацию, чтобы помочь нам понять, как используются наши веб-сайты или насколько эффективны наши маркетинговые кампании, или чтобы помочь нам настроить наши веб-сайты под вас. На данный момент мы не используем аналитические файлы cookie.
Рекламные файлы cookie
Disabled
Эти файлы cookie предоставляют рекламным компаниям информацию о вашей онлайн-активности, чтобы помочь им предоставлять вам более релевантную онлайн-рекламу или ограничить количество просмотров рекламы. Эта информация может быть передана другим рекламным компаниям. На данный момент мы не используем рекламные файлы cookie.
Когда клиент выбирает проблему: следовать или не следовать за клиентом
Вера Корехова
Привычное движение нарративной беседы – от проблемной истории к предпочитаемой: мы исследуем влияние проблемы на жизнь человека, замечаем уникальные эпизоды и помогаем клиенту сделать более заметными другие версии собственной жизни.

Однако в практике случается, что клиент отказывается идти в сторону предпочитаемой истории. Он возвращается к проблемному описанию, не проявляет интереса к замечаемым альтернативам, делая уникальные эпизоды просто эпизодами, или прямо говорит, что хочет говорить именно о проблеме. И тогда терапевт оказывается перед выбором, оставаться ли с собеседником в проблемной истории или каким-то образом пытаться переместить его в предпочитаемую.
Представим клиента, который говорит: «У меня травма. Я её не пережил». Или другого, который замечает: «Мама на меня накричала, у меня травма». В обоих случаях человек не просто сообщает о неприятном событии или его последствиях, он выбирает определённое описание своего опыта и хочет работать именно с ним, говоря о проблеме, а совсем не о том, что помогло ему выдержать случившееся, благодаря чему он мог не соглашаться с происходящим и как сохранил свои ценности. И тогда возникает вопрос, как строить разговор, если клиент выбирает проблемную историю, а терапевт видит возможности для движения в другую сторону.
Давайте подумаем, что происходит, если мы не ведём клиента сразу к предпочитаемой истории, и что может произойти, если мы последуем за ним в ту историю, которую он выбирает сейчас?

Что происходит с беседой, когда клиент не идёт туда, куда я его приглашаю?

Нередко меняются вопросы: психолог чаще обращается к исключениям, настойчивее спрашивает о том, что не согласуется с проблемным описанием, возвращаю разговор к уже замеченным эпизодам. Может измениться интонация и круг тем, и одни слова клиента начинают казаться особенно важными, а другие есть риск пропустить, потому что в них как будто бы нет возможности для движения. Заметить это проще всего по результату: разговор раз за разом оказывается направлен туда, куда хочет привести его терапевт.

Стоит задуматься и о том, чего терапевт начинает хотеть от клиента? Например, чтобы он заметил свою силу, признал, что проблема не определяет его жизнь целиком, допустил другое описание случившегося или хотя бы согласился, что существуют исключения. И в результате клиент снова и снова получает приглашение заметить то, что важно терапевту, в то время как сам занят другим.
Что считать движением и что тупиком?
Если движением становится только переход к предпочитаемой истории, то любое углубление в историю проблемную выглядит остановкой, хотя клиент, который впервые за долгое время подробно рассказывает о случившемся, может переживать значительное движение, просто не совпадающее с картой терапевта.

Из-за этого несовпадения терапевт вполне может чувствовать тревогу, раздражение, растерянность или сомнение в собственной компетентности, и каждое из этих состояний затрудняет присутствие в разговоре, где нет привычных признаков результата.

Особенно внимательно стоит отнестись к вопросу о том, когда позиция клиента начинает восприниматься как проблема. В нарративной практике мы тщательно следим за тем, как проблема занимает место в жизни человека, но она способна незаметно переместиться: проблемой становится не только то, что случилось с клиентом, но и то, что он не соглашается с нашим направлением работы, и его нежелание искать альтернативу начинает восприниматься как препятствие, которое необходимо преодолеть.

К этому примыкает вопрос о самом приглашении: что заставляет терапевта продолжать звать клиента в предпочитаемую историю, даже когда он не откликается? Здесь могут действовать профессиональные представления о том, как должна выглядеть нарративная работа, ожидания коллег или супервизора, трудность выдерживать тяжесть рассказа или страх оказаться в позиции человека, который просто слушает и ни в чем не помогает.

Наконец, что есть риск не заметить, если слишком сильно держаться за направление? Пока внимание занято поиском выхода из проблемной истории, всё остальное в ней остаётся без внимания, в том числе то, что сам клиент считает главным.
Что клиент сохраняет, оставаясь в проблемной истории?

Теперь можно обратиться к выбору самого клиента, не исходя из предположения, что оставаться в проблемной истории значит чего-то не понимать, не замечать или не быть готовым к изменениям. У такого выбора могут быть основания, которые терапевту ещё предстоит узнать.

Начать стоит с вопросов о том, что клиент сохраняет, удерживая эту историю, чего он не хочет потерять. В описании, которое со стороны выглядит как сплошное страдание, нередко хранится нечто, имеющее для человека высокую цену: память о случившемся и его значимость, признание несправедливости, верность тем, кто пострадал вместе с ним, отказ делать вид, будто ничего не произошло.

Слово «травма» способно давать язык для опыта, который иначе трудно назвать, это слово помогает объяснить, почему происходящее так значимо и почему его последствия не проходят сами собой. Нередко слово «травма» открывает возможность говорить о том, что раньше оставалось без признания. Если терапевт торопится предложить другую историю, не спросив об этом, он рискует пригласить клиента расстаться не только с проблемным описанием, но и с тем, что за ним стоит.

С этим связана пара вопросов: что эта история позволяет клиенту утверждать о себе и чего она не позволяет утверждать? Описание «у меня травма» может позволять человеку утверждать, что он пострадал, что его реакции имеют основания и что он не виноват в случившемся, и одновременно затруднять разговор о том, как он действовал, сопротивлялся, заботился о других или принимал решения. Именно эта вторая сторона обычно привлекает внимание терапевта и побуждает его искать альтернативную историю, тогда как для клиента первая может оказаться гораздо более насущной, и пока она не получила признания, разговор о его силе и возможностях звучит как возражение.

Столь же важны вопросы о том, что становится возможным благодаря этому описанию и что становится невозможным. Проблемная история может давать человеку объяснение происходящего, право на отдых, сочувствие и ощущение принадлежности к людям с похожим опытом, несмотря на то, что но она же может сужать представления о будущем, затруднять другие способы говорить о себе и создавать ощущение, что любое альтернативное описание будет предательством по отношению к пережитому. Важно понять, какую работу выполняет это описание в жизни человека.
Отдельного внимания заслуживает вопрос о том, что клиент может защищать, удерживая эту историю. За рассказом о травме могут стоять ценности и намерения, у которых пока нет отдельного названия: защита памяти, достоинства, права на горе, отношений с другими людьми, отказ от самообвинения. В этом смысле проблемная история может оказаться одним из путей к предпочитаемой, и то, что человек защищает, оставаясь в ней, многое говорит о том, что для него важно.

Последний вопрос этого блока касается темпа: что может быть для клиента потеряно, если мы слишком быстро начнём искать другую историю? Клиент может потерять возможность быть услышанным именно в том, что он считает важным, и не успеть назвать случившееся, оплакать утрату или разобраться в её последствиях. Майкл Уайт, опираясь на идеи Выготского, описывал нарративную беседу как возведение строительных лесов: мы движемся от известного и привычного клиенту к тому, что ему пока трудно помыслить, и создаём условия для каждого следующего шага. Если перескочить через начальные ступени, клиент остаётся по другую сторону от нашего вопроса, как бы бережно тот ни был задан.

Предпочитаемая история: для кого?

Слово «предпочитаемая» предполагает, что историю предпочитает сам клиент, и стоит проверять, всегда ли мы действительно в этом убеждаемся. Услышать от человека, что для него важно и какую историю он хотел бы развивать, значит совсем другое, чем заметить в его рассказе потенциально предпочитаемую историю и предложить её ему. Во втором случае мы можем быть вполне правы и действительно видеть сопротивление влиянию проблемы, заботу, настойчивость или приверженность определённым ценностям, но наличие материала для альтернативной истории ещё не означает, что клиент хочет сделать её центральной именно сейчас.
Если терапевт видит возможную предпочитаемую историю, а клиент её не выбирает, у клиента остаётся право сказать «нет» или «пока нет», а терапевт может оставить замеченное замеченным, не превращая его в обязательное направление беседы.

Бывает и так, что клиенту сейчас важнее не покинуть проблемную историю, а что-то сделать внутри неё. Он может хотеть рассказать о случившемся без попыток изменить описание, оплакать утрату, разобраться в том, что с ним произошло, или найти способ вернуться к повседневным делам, не отказываясь от собственного понимания пережитого. Всё это важная – и предпочитаемая в данный момент – работа, даже если она не выглядит как переход к предпочитаемой истории.

Наконец, самый неудобный вопрос: не подменяем ли мы иногда предпочитаемую историю историей, которую предпочитаем сами? Мы можем искренне желать клиенту более широкого и свободного описания жизни, но если он пока его не выбирает, наше желание не становится его предпочтением, и тогда «предпочитаемая история» рискует превратиться из приглашения в нормативное требование, как будто существует правильный способ рассказывать о себе, к которому терапевт обязан привести человека.
А если последовать в проблему?
Вернёмся к исходной дилемме: что, если иногда всё-таки последовать за клиентом в проблемную историю? Речь не о том, чтобы признать её единственно возможным описанием жизни и отказаться от исследования влияния проблемы или от поиска других историй, а о том, чтобы не разворачивать разговор только потому, что терапевт уже видит возможное направление.

Тогда появляется несколько вопросов: что мы можем обнаружить, если не будем сразу менять тему, и что может стать видимым только внутри этой истории? Какие значения, связи и противоречия откроются, если позволить клиенту подробнее исследовать то, что он считает важным? Следом идёт вопрос о том, что клиент сам делает с проблемным описанием: как он им пользуется, соглашается ли с ним полностью или спорит, какие его части принимает, а какие отвергает, что хочет изменить в своей истории и что намерен сохранить.

Остаётся вопрос о самом клиенте: что он может почувствовать, когда терапевт выбирает идти вместе с ним, а не звать в другое место? Для кого-то это может стать первым опытом разговора, в котором терапевт не пытается немедленно привести его к другому описанию, признает важность его опыта и желаний, а более внимательное следование за проблемной историей способно показать то, что при раннем переходе к исключениям осталось бы незамеченным.

Тогда можно спросить, может ли движение к предпочитаемой истории возникнуть из более глубокого следования за выбранной клиентом историей, а не из попытки быстрее туда попасть. Такой вопрос позволяет видеть в проблемной истории не только пространство, из которого нужно выйти, но и место, где происходит важная для клиента работа.
Где проходит граница?

Следовать за клиентом не то же самое, что следовать за проблемой, но само это различение не говорит, как действовать в конкретной беседе. Как мы узнаём, что наше следование поддерживает авторство клиента, а не укрепляет единственное возможное описание его жизни? Когда исследование проблемной истории открывает новые смыслы и отношения, а когда разговор начинает воспроизводить то, что и без нас занимает в жизни человека слишком много места? И наоборот, когда приглашение к предпочитаемой истории расширяет возможности клиента, а когда оно становится способом поскорее уйти от того, что он пока считает важным?

Универсальной последовательности действий здесь, по-видимому, не существует, зато можно сохранять любопытство к тому, что происходит с обеими сторонами разговора: что выбирает клиент, чего хочет терапевт, какие истории становятся заметными и какие остаются за пределами внимания.
Фото на странице статьи: Unsplash https://unsplash.com/