Другие файлы cookie можно настроить.
Хелен Грау Кристенсен, перевод Полина Хорошилова
Хелен занимается частной практикой и является совладелицей Narrative Praksis в Дании. С ней можно связаться по электронной почте: info@helenegrau.dk
Жила-была женщина, которая готовилась стать матерью в первый раз, но потеряла ребёнка на поздних сроках беременности. Легко представить, в какую скорбь её погрузило самое травматичное событие в жизни.
Она жила в племенном сообществе, в котором было принято особое отношение к горю. Члены племени хотели помочь женщине в эти сложные времена, но им было сложно говорить с ней. Им казалось, что разговоры о травматических событиях могут привести к ретравматизации. Опасаясь этого, члены племени избегали разговоров о потере ребёнка. Но в результате горюющая женщина лишь чувствовала стыд в связи со смертью ребёнка и ощущала себя во всё большей изоляции.
Время шло, а женщина всё горевала — и членам племени хотелось её подбодрить. На них очень влияло убеждение «что нас не убивает, то делает нас сильнее». И поскольку сама женщина продолжала жить, они сказали ей, что в конечном итоге она станет сильнее. Это должно было помочь ей увидеть смысл в травматическом событии. Но она этого смысла не видела. Почему потеря ребёнка должна сделать её сильнее? Она отрицала эту попытку придать смысл случившемуся с ней.
Когда другие дети племени праздновали дни рождения, женщину приглашали присоединиться. Но дня рождения её умершего ребёнка никто не помнил. Она чувствовала своим долгом поддерживать с ним отношения, особенно видя, что другие этого не делают. Но для племени это всё больше казалось отклонением. В нём доминировала идея, что отношения могут существовать только между живыми людьми, а с физической смертью отношения умирают. Они даже определили срок, после которого уже нельзя поддерживать отношения с умершим. Если кто-то по истечении шести месяцев продолжал о нём переживать, это уже называлось осложнённым горем. И женщине порекомендовали обращаться к шаману, который специализировался на горевании, чтобы он сказал ей, что с ней что-то не так, раз она продолжает скорбеть. Для неё же это означало лишь то, что ей теперь нужно в одиночку справляться не только со своей потерей, но и с ощущением своей неправильности.
К сожалению, это не выдумка про какое-то экзотическое племя. Это племя — наше современное западное общество, а женщина из истории — я тринадцать лет назад. Вместо вопроса о симптомах, которые помогут обнаружить осложнённое горе, мы должны задать себе другой: почему общество так усложняет горевание?
В этой статье я исследую то, что назвала «политическим измерением снова сказать здравствуй», и как нарративный подход к работе с горем помогает противостоять способам, которыми общество усложняет этот процесс.
«Снова сказать здравствуй» — идея, предложенная Майклом Уайтом (1989) для понимания, как в нарративной терапии работают с горем (White & Epston, 1990). Однако для более глубокого понимания этой идеи нам нужно разобраться в доминирующих дискурсах, которые часто негативно влияют на горевание.
Я помню недавнюю встречу с мужчиной, чья супруга умерла спустя тридцать лет брака. Он говорил о себе как о человеке, переживающем осложнённое горе: между ним и его окружением росла дистанция, и он читал, что это один из симптомов. Мне было интересно узнать, с чем связана эта дистанция, и в каких отношениях она произошла.
Дистанции не было в отношениях с тремя его детьми. Скорее, произошло обратное — после смерти жены они сильно сблизились. Отстранение случилось в отношениях с другими членами семьи — братом, сестрой, их отцом. Общим было то, что никто из них не говорил и даже не упоминал его жену. Он поделился со мной, как его разозлило, что за две недели лыжной поездки не было ни раза, чтобы брат, сестра или отец как-то вспомнили, сказали или спросили его об умершей. Словно её никогда не существовало, словно со смертью она перестала играть значение. Оказалось, что его дистанция — это акт протеста; он дистанцировался, потому что протестовал против того, что воспринималось как недостаток интереса к нему, его детям и даже его жене.
Будь она жива, в нашем сообществе его протест против молчания или отвержения, связанных с ней, был бы воспринят как адекватная реакция мужа, выступающего на стороне жены. Но с её смертью такой протест обретает смысл симптома, относящегося к диагнозу; этот дискурс настолько влиятелен, что даже сам горюющий начал его интернализовывать и задаваться вопросом, что с ним не так.
Если мы смотрим на горе через диагностическую оптику, то начинаем сводить реакции горюющего только к его личности и не можем обращаться к политическому измерению горевания (Hedtke & Winslade, 2017). Проблема, с которой сталкивается человек, состоит не только в поиске способов справиться с потерей близких, но и в том, как реакции людей вокруг осложняют его горе. Казалось бы, можно ожидать, что члены семьи, коллеги и специалисты в области ментального здоровья станут большой опорой в процессе горевания. Но часто правдивым оказывается обратное. Семья, коллеги и терапевт реагируют так, что горюющий оказывается в изоляции, а его горевание маргинализуется. Не то чтобы окружающие не хотят ему помочь — часто у них на самом деле благие намерения — но доминирующие дискурсы о способах помощи в нашем западном обществе оказывают обратный эффект. Они не дают поддержки, но осложняют процесс горевания.
Одним из таких дискурсов является идея, что то «что нас не убивает, то делает нас сильнее». Когда эта идея звучит в адрес людей, потерявших близких, это часто влияет обратным образом. Горюющие не видят никакого смысла в этом: почему их близкие должны были умереть, чтобы они стали сильнее?
Схожим образом, когда значимые другие выбирают не говорить об умершем, часто они делают это из благих побуждений — но это оказывается неуместно. Им страшно, что разговоры об умершем могут огорчить горюющего; этот страх появляется под влиянием доминирующей идеи о том, что разговоры о травматических событиях могут приводить к ретравматизации. Однако в результате отсутствие таких разговоров приводит к дальнейшей изоляции и маргинализации горюющих. Когда они сталкиваются с молчанием значимых других, то понимают, что остаются в одиночку хранить память о человеке и отдавать ему дань уважения. В результате они могут взять на себя ответственность за то, чтобы ещё больше о нём думать.
Взяв на себя эту ответственность, они могут столкнуться с ещё одним доминирующим дискурсом нашего общества: отношения могут существовать только между живыми людьми (Hedtke & Winslade, 2017). Под его влиянием значимые другие могут начать переживать за горюющих: «Почему горюющий всё ещё так много думает и говорит об умершем?»
Из этого переживания значимые другие нередко предлагают горюющим двигаться дальше, перестать столько думать об умершем, «вернуться на землю» или даже обратиться к психотерапевту. В результате этих (сделанных из благих побуждений) предложений горюющие уже не только переживают потерю близкого, но оказываются в ещё большей изоляции в своём горе и одновременно начинают задумываться, что с ними не так.
Понимание, как эти дискурсы осложняют процессы горевания и как им противостоять, является важной частью терапии горя. В этой статье я иллюстрирую, как можно развить идею «снова сказать здравствуй» Майкла Уайта до нарративного подхода к терапии горя, в котором мы учитываем влияние доминирующих дискурсов западных сообществ, добавляющих трудностей гореванию.
В 2003м году я впервые встретила Майкла Уайта, одного из отцов-основателей нарративной терапии. Встреча с ним сильно повлияла на моё представление о терапии горя. Тогда Майкл был частью растущего числа мыслителей, которые по-новому смотрели на горевание. Традиционное для западного сообщества понимание горевания фокусировалось на том, чтобы помочь горюющим отпустить их близких, принять окончание отношений и сказать «прощай» (Hedtke & Winslade, 2017; White, 1989). Горюющий и умерший разлучались, умерший оставался в прошлом и сводился до воспоминаний, а место горюющему было в настоящем. Сложности в этом процессе означали, что горюющий не справлялся с задачей признания и принятия новой реальности, в которой ему нужно было отпустить умершего и отношения с ним. Терапия горя была направлена на помощь в этом процессе.
Майкл отошёл от этого понимания. Он считал, что многие люди, которые обращались к нему по поводу сложностей в горевании, слишком хорошо справлялись с отпусканием отношений с умершим, и видел причиной их проблем полную потерю этих отношений (White, 1989; Hedtke & Winslade, 2017). Майкл стремился помочь людям вернуть утраченные отношения и включить умерших близких обратно в их продолжающуюся жизнь. Он показывал, как, с помощью нарративов об умерших, мы можем построить мост между умершим и горюющим, помочь этим отношениям сохраниться и даже продолжиться. Свой подход он назвал «Снова сказать здравствуй».
Хотя я училась у Майкла этому подходу, только в 2007 году, встретившись с Августой, я поняла, насколько глубоко нарративная терапия горя должна погружаться в политическое измерение. Я лучше поняла, как наше общество маргинализует родителей, переживших потерю ребёнку. С Августой мы встретились спустя девять месяцев моей беременности. Она стала моей первой рождённой дочерью, но она не дышала. И даже не очное обучение, а она научила меня настоящей политике горевания. Я увидела, как родительство в моём сообществе становится невидимым, если твой ребёнок больше не дышит, как оно описывается только в терминах горя вместо продолжающихся отношений с умершим.
Августа на практике показала то, чему Майкл меня научил в теории. Дети, которые больше не дышат, могут продолжать в реальности влиять на своих родителей, не только через процесс горевания и проживания потери. Они также могут делать весомый вклад в идентичность родителей — в то, кем они являются, в их отношения с другими людьми. Дети могут становиться компасом для родителей в их продолжающейся жизни, могут сделать её по-настоящему живой.
Ещё Августа показала, что моё понимание нарративной терапии горя было ограниченным. Оно не сводится только к тому, чтобы «снова сказать здравствуй». Доминирующие дискурсы нашего общества сталкивают горюющего с разными сложностями. Нужно не только построить мостик к отношениям с умершим, но и разрушить связанное с ним молчание, а также восстановить контакт со значимыми другими. Вы можете ощущать сильную связь с умершим, но наше общество ставит в приоритет физическое присутствие, и из-за этого становится очень заметным отсутствие тела, с которым вы могли бы взаимодействовать. И ещё больше всё осложняет то, что индивидуализация нашего общества делает основной частью процесса горевания вину. Даже если отношения с умершим восстанавливаются, горевание может отравляться мыслями о том, что, если бы вы действовал(и) иначе, ваш близкий мог бы остаться в живых.
Для меня стало очевидным, что для противостояния негативному влиянию нашего общества на процесс горевания нужна экстраординарная сила. Я стала исследовать, как нарративная терапия может помочь человеку в горе выстроить достаточно сильный альянс с умершим, чтобы сопротивляться доминирующим дискурсам.
В рамках тренинга по нарративной терапии мы также знакомились с тем, как Майкл Уайт работал с детьми. Мне особенно запомнилось, как, перед демонстрацией записи терапии с ребёнком, пережившим отвержение, он сказал нам, что мы сейчас увидим работу его коллег, которым он доверяет чуть ли не больше всех. Что они могут сделать то, что недоступно ему. Он включил видео и на лице присутствующих появились улыбки, раздался смех: в своей работе с этим ребёнком Майкл Уайт использовал игрушки. Он представлял мягкую игрушку как кого-то, кто тоже пережил отвержение, и помогал ребёнку установить с ней отношения, в которых они могли друг друга поддерживать.
Вдохновлённая этой идеей, в своей нарративной практике я начала привлекать союзников, и одними из самых надёжных союзников в работе с горюющими стали умершие. Я опиралась на их помощь в узнавании того, как живые могли бы справляться со сложностями горя и продолжением жизни.
Как показывает пример, горюющий человек не просто «снова говорит здравствуй» умершему. Умерший занимает активную роль, помогая горюющему пройти через потерю.
Я часто привлекаю умершего к союзничеству ещё во время первого разговора с горюющим, а в дальнейших разговорах опираюсь на его помощь в противостоянии индивидуализированному стыду и молчанию значимых других. Ниже я проиллюстрирую, как можно привлекать и задействовать умершего в качестве союзника.
Пара обратилась ко мне за консультацией после потери ребёнка. Я хорошо помню, как вошла в комнату ожидания, чтобы пригласить их на первую встречу: всё вокруг них было пропитано печалью и болью, словно подёрнуто серой плёнкой. Как в солнечный день, когда тучи внезапно затягивают небо, темнеет и раздаётся гром. Договариваясь о времени, отец сказал, что они потеряли пятилетнюю дочь Мэри. Она утонула в бассейне во время каникул. Я проводила родителей Мэри в кабинет, предложила присесть на диван и познакомила с пространством и тем, как проходят беседы:
Из вашего с Томом телефонного звонка я знаю, что у вас есть маленькая дочка по имени Мэри, которая больше не дышит. Я знаю, что ей пять лет и что, когда вы были на каникулах, произошёл несчастный случай и Мэри утонула. Подойдёт ли вам, если мы начнём разговор с того, чтобы я лучше познакомилась с самой Мэри, а не только историей её смерти? Я понимаю, что на вас очень повлияло случившееся, и мы обязательно вернёмся к этому в дальнейшем, но мне будет очень ценно, если мы сможем начать с моего знакомства с Мэри. С того, какая она, а не какой была её смерть.
В следующей части я покажу, как Мэри стала поддерживать родителей в противостоянии молчанию, изолирующему их от значимых других.