Я работаю наставником на горячей линии помощи «Ясное утро» онкологическим пациентам и их близким. Мы занимаемся комплексной поддержкой онкологических пациентов и их семей. Сегодня расскажу про то, как можно интегрировать нарративную практику в очень непростых условиях телефонного консультирования с определенными правилами линии и очень жесткими границами, когда очень мало времени и очень мало возможностей для полноценной работы с картами, как мы привыкли в кабинете.

Очень хочется подсветить, что важны не столько техники, сколько философия нарративного подхода, которую мы можем нести в мимолетных, казалось бы, звонках. Иногда звонок вообще не про психологическую работу, как мы себе ее представляем — с чувством, с толком, с расстановкой, не «О чем вы хотите поговорить?», а буквально: «А где ближайший хоспис?». Даже из этого может родиться очень уважительный нарративный диалог, позволяющий немного помочь собеседнику.

●        Стигматизация онкопациентов
К сожалению, в нашем обществе онкология достаточно стигматизированная тема, про которую шепчутся в кулуарах: «Ой, не говорите, у нее такой диагноз!».

●        Доступность
Далеко не каждый человек, столкнувшийся с онкологией, может позволить себе долгосрочную терапию.

Поскольку наша линия федеральная, нам звонят из совершенно разных уголков. Некоторые люди впервые слышат, кто такой психолог, не говоря уже про психотерапевта. Это не преувеличение, это действительно так. Мне нередко приходится разъяснять, что такое психология, чем она отличается от психиатрии. Очень хочется нести нарративную практику не только в формате длительной работы с тем, кто может себе позволить длительную работу, но и в очень коротких консультационных кусочках, в том числе, даже не психологической работы, потому что, на мой взгляд, философия нарративной практики очень хорошо ложится на информационное социальное консультирование. Не зря социальные работники тоже используют нарративную практику.

●        Особый контекст
Онкологический контекст требует большей устойчивости и знаний специфики онкопсихологии.

●        Единственная опора
На горячей линии единственной доступной формой психологической поддержки может оказаться один звонок.

Иногда единственная точка опоры, единственная возможность получить помощь — это наша линия, особенно ночью, когда человек просто не знает, куда еще обратиться, а мы работаем круглосуточно. Например, у него прорыв боли (физической или душевной), и ему правда очень важно здесь и сейчас получить помощь. На мой взгляд, мягкость нарративной практики позволяет помочь человеку найти в себе опоры, чтобы он не оставался один на один с проблемой, даже когда мы положим трубку.

Перед консультантом, выходящим на горячую линию, неизбежно встают вопросы:

?   Что может помочь абоненту в одном разговоре, если нет возможности длительного контакта, но есть переживания и боль?
?   Как философия нарративной практики может быть реализована в формате одного звонка - даже если человек вообще не собирался обращаться к психологу?

Когда я только пришла на линию, у меня возникал вопрос, а что вообще можно сделать? Это же один телефонный разговор, мы больше никогда не увидимся, наша линия анонимна, никто не знает наших имен и имен абонентов. Мы просто сталкиваемся с запросом, который нам предъявляет абонент. Порой целый час нужен для того, чтобы вообще вычленить запрос, если говорить про психологическое консультирование, тем более, полноценную, длительную работу, которая способствует изменениям. Безусловно, на горячей линии это невозможно. Но возможно поработать с состоянием.

●        Горячая линия
Основное направление - разовые и ограниченные обращения.
Звонок на линию - не только разговор с психологом. В одном контакте встречаются переживания, социальное консультирование, вопросы лечения и маршрутизации.

●        Индивидуальные консультации
Возможна более длительная работа (до 10 бесплатных консультаций)

●        Группы поддержки
Совместное пространство для переживания и обмена опытом.
Это именно группы поддержки, а не терапевтические группы. Я сама с группами не работаю, но знаю, что мои коллеги успешно интегрируют интерактивные техники и практики в данном контексте.

●        Обучение специалистов
Профессиональная среда, супервизии, сообщество.
Здесь остановлюсь подробнее, потому что это компонент, который мне хочется рекламировать и хвастаться. Наша программа подготовки волонтеров, которые выходят на линию, считается лучшей в волонтерской среде, мы даже недавно получили почетный сертификат. Мы готовим волонтеров, имеющих высшее психологическое образование, для того, чтобы они работали на линии. У нас есть этапы подготовки, волонтер выходит на линию под сопровождением наставника. Всех агитирую, если кому-то интересно, это возможность получить колоссальный опыт. Я тоже начинала с волонтерства в «Ясном утре» свой путь.На мой взгляд, такого столкновения с многогранностью человеческой жизни вы не получите нигде, здесь это можно просто черпать ложками.

●        Почему это важно?
Консультант на линии не работает в вакууме. Сам формат горячей линии требует высокой устойчивости, гибкости и профессионального мышления. Поддержка коллег и структура - необходимые условия качественной работы.

У нас достаточно серьезная поддержка для психологов, поскольку, повторюсь, телефонное консультирование и работа на горячей линии – это достаточно «выгорательная» история, даже если мы опираемся на нарративные практики, которые, на мой взгляд, помогают не только абонентам, но и нам. Они дают возможность разделить ответственность, подсветить что-то хорошее в беспросветном, казалось бы, мраке.

Долгосрочная терапия:
●        Время на углубление
●        Возвращение к темам
●        Работа с паттернами и отношениями
●        Пространство для роста

Горячая линия:
●        Краткий контакт
●        Фокус на актуальном состоянии
●        Цель: поддержка, стабилизация
●        Помощь в ближайшем шаге

Горячая линия – это в первую очередь работа с состоянием. Мы честно говорим абонентам о том, что не будем сейчас «раскапывать» вас до седьмого колена и пытаться что-то сделать с какими-то паттернами поведения. Мы работаем здесь и сейчас. Если вам сейчас плохо, если у вас сейчас паническая атака, то мы с этим поработаем. Безусловно, мы иногда делаем наметки на дальнейшую работу, как самостоятельную, так и в терапии. Мы можем рекомендовать идти, например, в длительную терапию уже после разговора.

На мой взгляд, очень важно вообще не забывать о том, что цель телефонного консультирования – это в первую очередь краткосрочный поддерживающий формат. Нередко я ловлю мысль, что здесь такая интересная тропа, мы по ней пройдемся, особенно учитывая тягу нарративщика к исследованиям. Мне кажется, она неизбежно есть у нас всех. Тут очень важно себя останавливать и гораздо больше структурировать диалог, нежели когда мы работаем в долгую. В долгосрочной терапии мы здесь посидели, там посидели, здесь поболтали, тут поболтали, а завтра или через неделю продолжим. На горячей линии у нас завтра нет, иногда его нет и у абонентов. Поэтому очень важно сделать так, чтобы каждый звонок был законченной, очень лаконичной историей нашего взаимодействия, из которой абонент выходит с каким-то инструментарием или просто с ощущением того, что ему стало полегче.

●        Онкология - фактор, влияющий на все аспекты консультирования. Без понимания этой специфики можно легко упустить важные нюансы в звонке.
Есть много нюансов, которые непосредственно влияют на состояние человека и на то, как он воспринимает интервенции, потому что некоторые виды химиотерапии напрямую влияют на возможность человека вообще рефлексировать. Надо понимать, что когда человеку ставят диагноз, это нарушает не только его идентичность («Я теперь онкобольной»), но и вообще затрагивает все аспекты его жизни.

●        Телесность и лечение
Тело, зависимость от медицины, страх рецидива, калечащий характер вмешательств.

●        Семья и роли
Изменение семейной системы, утрата автономии, изменение социальной роли.
Очень часто семейная система нарушается, потому что люди, переживающие онкологические заболевания, длительное время могут быть инвалидизированы. Более того, даже сами домочадцы нередко поддерживают инвалидизацию из благих побуждений. У нас очень много звонков на линии, когда звонят родственники и говорят: «Что-то он совсем захирел. Ему вроде физически нормально, а вот, зараза такая, не радуется». Начинаешь выяснять, а его там одеялом замотали в три слоя: «Ну, пусть полежит. Это нельзя, то нельзя». У нас был звонок, когда жена продала машину и магнитофон, а муж еще лечится, еще вполне себе готов этим заниматься. Начинаешь выяснять, почему, она отвечает: «Муж сказал, что ему уже не надо». В общем, родственники иногда из благих побуждений делают вредные вещи.

●        Умирание и смысл будущего, стигматизация.
Мы нередко сталкиваемся вообще с переосмыслением жизни, особенно если говорим про неблагоприятный прогноз. Здесь я сторонник того, чтобы не вселять радужные надежды в человека, а честно признавать, если действительно все плохо. Мы говорим про палиативную, поддерживающую симптоматическую помощь, а не про лечение. Если лечение невозможно, предлагаем подумать о том, что возможно, что мы можем подсобрать, исходя из того, что остается.

У меня был очень красивый звонок от абонентки, которая уже не могла ходить. Было понятно, что это стадия умирания, но она могла рисовать. Она всегда рисовала. Женщина говорила о том, что ей невыносимо, нечем заниматься, она не может никак реализовать творческий потенциал, потому что она всегда любила рисовать большие полотна, на которые сейчас просто нет физических сил. Спустя какое-то время мы пришли к идее миниатюр — почему бы и нет? Собеседница долго удивлялась, как ей не пришло это в голову: «Это же так очевидно. Я могу рисовать что-то маленькое и быть реализованной в своем творчестве». Это, к слову, о том, чтобы подсветить иную историю, нежели историю болезни.

●        Постановка онкодиагноза — ситуация, делящая жизнь на ДО и ПОСЛЕ. Это может привести к травматизации.
Часто первое, что говорят абоненты на горячей линии, это: «Я онкобольной (онкобольная)». Постановка диагноза охватывает в целом все сферы жизни человека, и человек не может мыслить иначе, нежели через призму лечения заболевания.

Безусловно, онкология – это кризис. В отличие от нормативных кризисов, мы здесь имеем дело с ситуацией, повышающей риск травматизации.

Признаки кризиса:
●        Витальная угроза
●        Потеря контроля
●        Разрушение картины мира
●        разрушение образа себя

Вообще это разрушение привычной самоидентификации. Человек больше не может мыслить себя в тех характеристиках, в которых мыслил ДО, особенно если человек занимался чем-то, что теперь невозможно. Например, иногда звонят спортсмены: «Я не могу больше этим заниматься, это была моя жизнь, одна из граней моей идентичности, причем значимая, весомая», и приходится буквально заново пересобирать это. Тут высок риск травматизации, потому что жизнь действительно делится на ДО и ПОСЛЕ. Более того, иногда бывают интересные ситуации, когда, казалось бы, человек вышел в ремиссию, и только тогда его накрывают ПТСР-истории, потому что его психика немного расслабилась, и он остался на пепелище и не понимает, как собрать дальше эти осколки.

Помимо общих признаков кризиса, у онкологии есть дополнительная специфика:
●        Длительность лечения
●        Возможный калечащий характер вмешательств
●        Отсутствие гарантий выздоровления
●        Стигматизация

Лечение очень часто изматывающее, неприятное, неприглядное и связано со стыдом, стигматизацией, плюс, без гарантии. Ты вкладываешь колоссальный ресурс, а тебе никто не обещает, что завтра ты будешь здоров. Наоборот, врачи очень неохотно дают прогнозы, как плохие, так и хорошие. Также мы часто сталкиваемся с врачами, которые выгорели. Надо понимать, что в современных реалиях это почти неизбежно. Абоненты порой вообще не получают какой-либо информации: «Мне сказали, пробегая мимо, что у вас онкология, так что готовьтесь». Это вполне реальные кейсы. О какой информированности тут может идти речь? Конечно, это будет кризисное событие.

●        Изменение социального и материального положения
Это тоже немаловажный аспект. Часто онкологическое заболевание, особенно на первых порах, пытаются лечить в негосударственных лечебных учреждениях. Нередко люди сталкиваются с тем, что деньги закончились буквально все, а онкология еще присутствует и требует вложений (лечение, химия и так далее). Иногда приходится экстренно переходить из платного лечебного учреждения в государственное, и это тоже очень бьет по самоидентичности человека.

Почему нарративный подход важен на горячей линии:

●        Диагноз как идентичность
Диагноз может становиться доминирующей идентичностью: «Я — онкопациент»

Когда человек говорит: «Я — онкобольной», мы, возвращаясь к нашим основам, можем сказать: «У вас есть онкологический диагноз. Это что-то отдельное, что можно излечить (или нельзя), но это в любом случае отдельная от вас проблема».

●        Болезнь как часть ЖИЗНИ
Нарративная оптика помогает увидеть болезнь как часть жизненного повествования, а не единственную историю человека

●        Расширение описания
Не отрицание, но подсвечивание историй о близости, силе, ценностях
Мы помогаем расширить описание, и это очень важно на самом деле. Есть тонкая грань между тем, чтобы не пытаться тянуть человека на сторону добра: «У вас все хорошо, ну да, четвертая стадия, ничего-ничего, будете завтра бегать», и при этом не свести все к одной онкоистории. Очень часто люди даже не могут поговорить о том, что им нравится, что им хочется, потому что другие не способны воспринимать это через пелену онкодиагноза: «Как ты можешь об этом думать, у тебя же онкология!», как будто онкология заставляет его ложиться в хрустальный гроб и ждать, пока всё пройдет. А жизнь проходит, и очень часто важно подсветить, что еще есть помимо онкологии, особенно, когда первичный кризис проходит, и остается длительное изматывающее лечение, когда не видно света в конце тоннеля. Тогда значимыми остаются мелочи, которые все еще могут связать воедино прошлую и настоящую жизнь.

Не открою Америку касательно того, что может нарративная практика:

●        Отделить человека от проблемы
Экстернализация: болезнь - не весь человек.

Даже в моменте одного телефонного звонка удивительно, как отделение человека от проблемы трансформирует абонента. Когда мы говорим ему о том, что у него есть какая-то трудность, но при этом он справлялся, он какой-то еще, у него что-то еще есть, он иногда подвисает, потому что люди привыкли выпаливать информацию очень конкретно — вот моя проблема, вот я, я и есть проблема, поработайте со мной, пожалуйста, не только в контексте психологического консультирования, но и информационного.

Например, у абонента проблемы с лекарствами. Когда начинаешь расширять это повествование, напитывать историю чем-то другим и спрашивать о том, что, где и за счет чего получается, то человек невольно приободряется — а я вообще -то молодец, этого добился, столько всего прошел. Некоторые коллеги прямо говорят: «Какой вы молодец, смотрите, сколько всего сделали!». Я не сторонник такого подхода, считаю, что это не особо воспринимается абонентами. Гораздо лучше, когда мы просто позволяем абоненту говорить о том, что у него еще есть хорошего в жизни.

●        Вернуть авторство
Ослабить власть диагноза над настоящим, будущим и самоидентичностью человека.

Это достаточно больная тема, потому что наша медицинская система очень патерналистична. Понятно, что врачу просто в силу специфики некогда разбираться с человеком и спрашивать, как у него дела. Ему бы всучить нужный рецепт на нужное лекарство, и “идите отсюда, потому что у нас 15 минут”. Несмотря на то, что иногда врачи очень стараются (они практически всегда стараются), но их сил недостаточно. Человек часто начинает ощущать себя очень беспомощным: «У меня онкология, я могу пойти к врачу, мне какую-нибудь химию прокапают, а что я еще могу? Что я вообще могу, кроме этого лечения, которое от меня не особо зависит? Я пришел, получил свою дозу препарата, и на этом все».

Более того, даже если говорить про нарушение личностных прав, а не только прикладных прав касательно получения лекарств, люди с онкологическим диагнозом очень часто сталкиваются с тем, что не видят смысла бороться, вообще проявлять как-то свою авторскую позицию. Назову это не нарративно выученной беспомощностью, но тем не менее. Здесь очень значимо подсвечивание того, что делает человек. Иногда слушаешь абонента и думаешь: «Господи, я утром встала, и то хорошо, а тут человек с онкологическим диагнозом столько всего делает!».

●        Полиисторичность жизни
Подсветить, что жизнь богаче одной доминирующей истории.

Безусловно, здесь нам очень пригождается полиисторичность, которую мы держим в уме, про то, что еще есть помимо болезни: «А что еще? Чем вы можете заниматься? Какие у вас хобби? Что болезнь не затронула? Вы всю жизнь были спортсменом — ОК, а есть что-то еще, что вам тоже нравилось? Вы же не только спортом занимались всю свою жизнь? У вас наверняка есть что-то еще, что, может быть, сейчас выйдет на первый план». Таким образом мы подсветим непрерывность истории. В том числе, это профилактика травматизации, когда жизнь раскалывается.

●        Замечать сопротивление
Видеть действия в ответ, элементы выбора и сопротивления болезни.

Бывает удивительно, когда подсвечиваешь, сколько всего на самом деле абонент делает в ответ. Часто люди звонят и говорят, что делают недостаточно, по-хорошему должны были добиться чего-то большего. Обычно родственники умерших пациентов говорят о том, что если бы мы прошли еще одно обследование, он был бы жив.

Например, у меня недавно звонила мама умершей девочки (17 лет) и говорила: «Дочь жаловалась на боли, но я откладывала на потом, ссылалась на командировки, что-то еще, а теперь девочки нет, и я виню себя за то, что мы откладывали обследование». Мы начали собирать, что она делала, и оказалось, что на самом деле она делала много всего, например, предлагала дочке записаться на обследование. Все-таки в 17 лет ребенок уже достаточно взрослый. Эти собранные микродействия помогли хоть немного размыть идею тотальной вины («Это только моя вина, что мой ребенок умер»).

Например, мне очень нравится работать с гореванием через вопросы восстановления участия, потому что это очень помогает человеку, которому все твердят: «Отпусти, сколько можно! Ты горюешь не месяц, а месяц с половинкой, давно пора уже человека отпустить». Тогда для него возможность взглянуть на то, что эту связь можно поддерживать, просто трансформируя во что-то иное, и вообще просто поговорить по-человечески о том, кто ушел, оказывается очень ценной.

Но иногда человек звонит, чтобы спросить что-то касательно похорон или другого очень информационного вопроса, а потом ты начинаешь расспрашивать, какой был ушедший, что произошло, каковы были последние дни его жизни, если вы были вместе, человек раскрывается и говорит потом, что ему так хорошо было просто поговорить об ушедшем, повспоминать о нем. Мы с вами знаем, насколько значимо такое пересобирание отношений.

Уважительная позиция позволяет человеку чувствовать, что он тоже человек, личность, автор своей жизни, а не онкологический больной с раком поджелудочной. Мне кажется это наиболее значимым, а в достижении цели все средства хороши.

Но нарративного подхода бывает недостаточно.

В каких случаях нарративного подхода недостаточно:

●        Не всякий звонок можно вести в нарративном ключе
Не каждый абонент в моменте готов к исследованию предпочитаемой истории.

●        Сильная дезорганизация
При острой дезорганизации человеку может быть не до рефлексии.
Когда человек захлебывается в слезах и соплях, бесполезно задавать ему нарративные вопросы. Он в предпаническом, очень кризисном состоянии, там бы подышать, стабилизировать и дать очень короткую, четкую интервенцию: «Вы сейчас в безопасности, водички попейте, посчитайте, немножко стабилизируйтесь». Иногда абонент просто не готов к исследованию предпочитаемых историй в пиковом (кризисном либо предкризисном) состоянии. Если в этот момент говорить ему о том, как вы справляетесь или подсвечивать предпочитаемую историю, он вас пошлет.

●        Риск слишком раннего перехода к поиску ресурсов
Слишком ранний переход к ресурсам может прозвучать как игнорирование боли и стремление консультанта от нее сбежать.

Мне кажется, иногда нарративные терапевты слишком рано уходят в поиск ресурсов: «А как вы справляетесь? А что хорошего в вашей жизни есть?» Часто для абонента это звучит как нежелание соприкасаться с его болью, желание уйти поскорее из-за его отчаяния. Никто не хочет оставаться в отчаянии длительное время, но, тем не менее, для абонента бывает очень важно разделить свое горе. Иногда очень важно вообще вначале признать, что, правда, здесь ничего нельзя сделать, я могу только быть с вами рядом.

●        Высокая кризисность
Угроза жизни или здоровью

●        Отказ от лечения
Реальный риск.
Как я уже сказала, отказ от лечения часто присутствует в определенной стадии проживания постановки онкологического диагноза — будем лечиться одуванчиками или просто закроем глаза на то, что у нас онкология, она как-нибудь сама пройдет.

●        Мифы и опасные убеждения
Необходимость обозначить границы и работать с дезинформацией.
Чего только я не слышала за два года на горячей линии — лечение одуванчиками, иван-чаем, чем-то еще. Понятно, что люди в этом не виноваты, они пытаются схватиться хоть за что-то, чтобы вылечиться. Но диву даешься, какие бывают придумки. Здесь очень важно, особенно если неблагоприятный прогноз, все-таки мягко, но настойчиво ориентировать абонента на лечение: «Хорошо, мы можем обсудить выжимку из-за одуванчиков, но давайте еще обсудим, как вы к доктору пойдете. Постараетесь хоть немножко попробовать что-то, что советуют врачи, вдруг одуванчикам еще медицинское подспорье поможет.

Директивность здесь не равна жесткости. Иногда именно ясность и структура являются более уважительной формой помощи.

Директивность, на мой взгляд, здесь выступает как более заботливая интервенция и более полезна, чем попытка засыпать абонента вопросами и вообще ничего не дать — умру, но не сойду с тропы нарративных вопросов и отсутствия интерпретаций. В звонках, когда речь идет о кризисе и мифах, которые превалируют, очень важно еще информировать и достаточно четко обозначать свою позицию: «Одуванчики – это хорошо, но, может быть, вместе с лечением, а не вместо?»

Мы должны хорошо понимать, что конкретно сейчас нужно абоненту. Наша задача не соблюсти и выверить чистоту подхода, а понять, что конкретно в данном контексте нужно человеку, зачем он нам позвонил, каков его запрос и какова его потребность. Иногда запрос слышишь и думаешь — господи, это про что? Потом начинаешь распутывать, и понимаешь, про что. Бывают прямо детективные истории, которым позавидует Шерлок Холмс. Был рекорд, когда мы час пытались к запросу прийти, причем запрос был не психологический, а информационный. Абонент так запутался сам и запутал меня, что мы очень долго блуждали в лесах.

В то же время, на мой взгляд, очень важно интегрировать психологическую работу, в том числе, нарративную, в информационные звонки, потому что информировать можно тоже по-разному. Мы можем сказать: «Туда идите», а можем сказать: «Там были, не получилось. Я понимаю, это действительно очень неприятно. Давайте посмотрим еще какие-то телефоны». Если совсем никаких нет, можно предложить нам перезвонить, мы поищем. Это тоже, на мой взгляд, достаточно ценная работа, просто она не может быть упакована и маркирована под эгидой нарративки или любой другой практики. Поэтому мы всегда должны балансировать между оптиками, через призму которых смотрим на абонента, и должны понимать, что ему конкретно сейчас надо.

Безусловно, в нарративке есть идея того, что мы должны больше уделять внимание тому, что сам человек говорит о том, что ему надо. Но часто, если говорить про горячую линию, он не всегда понимает, что ему надо, и часто мы, забегая вперед, понимаем, что он с этим столкнется — будет либо сейчас это проживать, либо сталкиваться с этим с информационной точки зрения, и нам бы хорошо здесь соломку подстелить.

Этапы могут показаться достаточно директивными и сухими. Но надо понимать, что, во-первых, мы не обязаны идти прямо по всем шагам, хотя практика показывает, что желательно идти именно последовательно по шагам. В то же время мы всегда можем, если понимаем, что человек уже чуть больше стабилизирован и чуть больше находится в реальности, помогать ему перенять какую-то инициативу, уточнить у него что-то, что-то ему предложить самому выбрать.

Здесь поиск ресурсов стоит на 8 месте, хотя очень заманчиво схватиться за него, когда человек рыдает: «А что вам поможет? Давайте немножко поговорим о хорошем, а то мне страшно». Очень важно себя поймать на этом и заставить побыть в человеческой уязвимости, прежде чем переходить к поиску, что же ему может помочь.

Повторюсь, онкология очень сильно влияет на семейную систему, на близких. По факту, она включает всю семью в процесс переживания лечения, диагноза и так далее. Мы часто работаем с состоянием близких на линии, когда сам близкий звонит и говорит о том, что не знает, как поддержать другого. Тут важно всегда помнить о том, что мы работаем с тем, кто позвонил. Мы не можем догнать и причинить добро пациенту дистанционно через абонента. Мы все равно ориентируем и разворачиваем человека к себе, в том числе, с помощью информирования про проживание стадий онкозаболевания. Классическая модель Кюблер-Росс описывает этапы, которые так или иначе человек проходит, причем не только тот, кто болеет, но и тот, кто находится рядом с ним. Мы проговариваем с абонентом, что сейчас то, что вы в шоке или то, что вы торгуетесь, это нормально. Это помощь в том, чтобы человек не чувствовал, что он сходит с ума.

Например, если я слышу про рак поджелудочной железы, для меня это уже звоночек для того, чтобы прояснять, как человек себя чувствует, есть ли у него обезболивание, насколько он вообще позаботился о том, что ухудшения, скорее всего, будут очень быстрые. И таких вариантов очень много. Не менее важна информация про этапы диагноза. Одно дело, когда человек только начинает лечиться — с одной стороны, выше кризисность, а с другой сил еще побольше. Другое дело, когда мы выходим уже на 5-10-15 химию — уже никаких сил, есть только монотонные и непрекращающиеся разговоры в окружении про болезнь, про диагноз, про лечение и так далее. Там как будто важны совсем другие интервенции.

На практике такие люди редко звонят. Если речь идет о месяцах жизни, то часто они уже используют наркотические обезболивающие, которые затуманивают сознание и структурный нарративный диалог, к сожалению, скорее всего, будет невозможен. Бывают, конечно, исключения, но в основном так. Звонят, скорее, родственники, спрашивают о том, что делать , какие одуванчики еще принести. Если же говорить гипотетически, то я бы, наверное, использовала Терапию достоинства доктора Чочинова с очень похожими на нарративные вопросами, нацеленными на то, чтобы подсобрать все хорошие и значимые вещи в человеческой жизни. Это как пересобирание отношений, только с самим собой. Мы говорим о том, что хорошего было, что было достаточным, чем он гордится и так далее. Это обратное подведение итогов, если человек действительно осознает, что он умирает. Если нет, это другая история, часто чуть более директивная и с информационным контекстом: «Вы лечитесь? Обезболиваетесь? Что вообще происходит?»

Здесь как раз, мне кажется, нарративная оптика поддерживается правилами линии на тему того, что мы никого не вызываем человеку, который хочет покончить с собой. Мы оставляем за ним право решать, хочет он этого или нет. Понятно, что мы в работе применяем определенный суицидальный протокол, который по факту в себя включает тоже достаточно кризисные интервенции. Тем не менее, нельзя сказать, что мы немедленно должны оттащить человека, заставить жить. Конечно, мы как психологи мотивируем жить, все равно подсвечиваем для него многогранность, полисторичность и так далее, но не заставляем жить, что, мне кажется, важно. Условно, мы не говорим: «Что вы, какой суицид? Жизнь прекрасна!», не тащим до стороны добра. Исключение — суицидент-ребенок, но там свои нюансы.

На горячей линии мы можем разделить ответственность. Я не чувствую на себе груз того, что мне надо притащить человека к жизни, понимаю, что человек сам автор своей жизни. Конечно, я могу подсветить что-то, но я не в силах его притащить к нужному месту или вселить в него какие-то идеи, потому что это претит мне с точки зрения философии подхода, в том числе. На мой взгляд, это достаточно «антивыгорательная» штука.

Эвтаназии в России нет, она запрещена, и будет расцениваться с юридической точки зрения просто убийством. Ее не проводят в лечебных учреждениях.

Мы не смотрим только на корочки, берем с хорошей переподготовкой. У нас есть несколько этапов, в том числе, на собеседование просим решать кейсы, вообще вживую на кандидата смотрим. Иногда берем студентов последних курсов, но это, скорее, исключение, нежели правило, потому что молодые люди просто не справляются с высокой кризисностью, им не хватает навыков, устойчивости, даже несмотря на наше обучение. Мы не можем впихнуть туда все годы обучения, которые психолог должен пройти, если бы мы брали их на третьем курсе.

Это, скорее, философская оптика, которую мы можем подключать — со-присутствие, со-бытие с человеком. Безусловно, это возможно, но просто, во-первых, наверное, мне хватает элементов нарративного подхода, а во-вторых, экзистенциальный подход все-таки достаточно тяжеловесный, на мой взгляд. Я имею в виду, что на линии есть специфические нюансы, которые абонент часто не может ухватить в момент часового звонка. У нас были чисто экзистенциальные психологи, которые пытались экзистенциально работать на линии, но все равно неизбежно скатывались к сочетаниям чего-то. Они просто смотрят на это с точки зрения экзистенциальной философии. Тут важно еще не отлетать в философские нюансы, потому что экзистенциальный подход базировался изначально на философии и вышел из философии. А иногда абоненту вообще не до философии, ему бы коротко по шагам. Тут важен баланс. Очень редко, когда люди звонят в просветленном состоянии, когда они готовы поговорить о вечном. Хотя я тоже нежно люблю экзистенциализм, он тоже присутствует в моей работе.

По-разному бывает. Мы понимаем, что с одной стороны это хороший мотивационный компонент, с другой — вопрос терапии и проработанности этого. Иногда собеседуешь человека, а он в слезах сидит — какой из него помощник? У него больше «спасательская» функция реализовывается. А иногда просто это как некий элемент многогранной мотивации: «Я хочу работать именно с этим, потому что у меня мама умерла от онкологии, но я это прожила и готова помогать людям, используя навыки, которые у меня есть».

Тут просто дополнительный фактор трудностей. Ему придется не только в голове удерживать и так кучу всего, что мы удерживаем, но еще постоянно пытаться не слиться воедино со своими переживаниями. Чаще всего, мы таким консультантам на линию выходить не рекомендуем.

Не всегда слетает. Дальше ты упражняешься в том, чтобы лимитировать абонента. У нас нет скрипта, который нас заставляет работать по схеме, мы работаем так, как считаем нужным. Например, можно задержаться, а можно гораздо меньше часа работать. Так и с нюансами самой работы - иногда я запрос вообще не формулирую. Я понимаю, что сейчас абонент мне не скажет, что он хочет поработать с психологом, испугается, а ему было бы это очень важно. Тогда аккуратно, с помощью интеграции с информированием мы что-то строим.