Нарративная мастерская
 
Баттл нарративных практиков
Окончание терапевтических отношений
Дина Жужлева и Стефания Чиканова

Материал по итогам встречи «Открытая беседа-баттл про завершение (и нет) терапевтических отношений», которая прошла 8 марта в онлайн-формате
Почему баттл?
Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Почему формат баттла? Я часто видела форматы в виде дискуссий и дебатов. У нас это не совсем дебаты. Мы со Стефанией уже обсуждали эту тему раньше и приблизительно прикидываем, какие вопросы будем задавать. Но мы на самом деле не очень хорошо знаем ответы друг друга, поэтому для нас это тоже немножко ново. Мы обсудим вопросы, связанные с окончанием терапевтических отношений, как это происходит в разных направлениях терапии, какие идеи про это нам знакомы, как мы понимаем, где окончание, а где не окончание, и как мы на все это реагируем.

Стефания, как ты понимаешь, что терапевтические и вообще любые жизненные отношения завершены? Есть ли здесь какая-то связь, это похоже или по-разному происходит?

Стефания Чиканова:
Нарративный практик, автор блога «Dare to Misfit», Санкт-Петербург
Это на самом деле вопрос моего глубочайшего любопытства. Как я понимаю, что отношения завершены? Существует дискурс, по крайней мере, мне известный. До того, как я пришла в профессию, я была под влиянием идеи, что терапия обладает некоторой характеристикой — завершаться, когда что-то сделано, что-то закончено.

Когда человек хочет немножечко похвастаться своей осознанностью или ментальной заботой о себе, он говорит: «Я был в терапии» — даже не «Я есть в терапии», но «Я был в терапии, я прошел терапию, я завершил терапию». И завершение в таком случае, конечно, наделяется большим значением. В самом счастливом сценарии они завершаются каким-то успехом, в том числе, по инициативе терапевта, который должен заметить, что человек приходит в хорошем состоянии, что он просто продолжает приходить, а проблемного материала он уже не находит.

Также встречала в своих социальных кругах идею, что хороший терапевт — это не тот, который всегда держит и уговаривает остаться, а который, наоборот, может сказать: «Ваша терапия завершилась».
Если через несколько встреч я понимаю, что терапия не продвигается, я не чувствую, что приношу пользу, я могу поднять такой вопрос и обсудить его со своим собеседником.
Когда я пришла в профессию и этот вопрос встал передо мной, я действительно крепко задумалась, но не дала себе окончательного и бесповоротного ответа о том, когда и как я могу определять завершение наших отношений. Я перепоручила это своим собеседникам. Может происходить процессуальное понимание с обоих сторон, и я беру на себя добровольное обязательство — например, если ситуация выходит за грани моей компетенции, я ощущаю, что не могу помочь конкретной проблеме. Если через несколько встреч я понимаю, что терапия не продвигается, я не чувствую, что приношу пользу, я могу поднять такой вопрос и обсудить его со своим собеседником. Разумеется, у него есть право делать то же самое и в любой момент завершить терапию, которым люди пользуются.

Правом завершения можно пользоваться по-разному:

  • Завершение с объявлением, что мы завершаем на какой-то момент или вообще терапию;
  • Просто уйти, что я тоже считаю завершением.

Для меня завершение терапевтических отношений определяется серийно. То есть я представляю отношения, как что-то, что может иметь новую главу, что может возобновиться, но на какой-то периодизации, где мы более-менее регулярно видимся с человеком, общаемся, и я помню контекст его жизни — это отношения. Там, где человек говорит, например, что на сейчас ему достаточно, или сейчас у него изменилась ситуация, он не может оплачивать терапию, у него меняется жизнь, еще что-то, он берет паузу, я не вижу и не представляю его жизни достаточно длительный срок, я представляю это, как завершившиеся отношения.

Но в личной жизни, если сопоставлять рамки терапии и вне терапевтических отношений, отношения как будто бы практически не завершаются никогда. Это как у Фолкнера, “Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое”. Оно присутствует, если говорить нашим нарративным языком, в качестве жизненного клуба. Отношения даже с ушедшим человеком — это отношения с его ценностями, с его важным. И отношения могут завершиться только произвольным авторским актом — я хочу завершить какой-то формат отношений или исключить этого человека из своего жизненного клуба по каким-то причинам.
Стефания Чиканова:
Нарративный практик, автор блога «Dare to Misfit», Санкт-Петербург
Сейчас я распознала, что в личном я могу также завершить какие-то отношения, чтобы пригласить новые отношения. Завершились романтические отношения, было много горя, отпускания, еще чего-то, был ритуал, когда я для себя просто похоронила все, что символически было связано с этим человеком, но после этого я, по крайней мере, сделала приглашение для человека в отношения со мной в другом формате, например, в дружеском.

Я это вижу так. Наверное, для меня завершение — это привилегия, это, скорее, гораздо более богатая территория, где можно получать такой опыт — это все-таки терапевтические контакты.

Дина, мне бы хотелось знать твое определение, как ты определяешь и понимаешь для себя завершение отношений?

Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Я сейчас подумала, что в этой истории, когда человек приходит за чем-то, мы над чем-то работаем, и потом это должно завершиться некоторой победой, когда достигнуто все то, что хотелось, мне почему-то пришла такая метафора — ремонт. У нас идут ремонтные работы, нам надо починить что-то, что-то переделать, перекрасить. У них всегда есть конец.

Действительно, это история 20 века — рассмотрение терапевтических отношений, как медицинских отношений, в которых, конечно, медик — царь и бог. Он знает, когда надо продолжать, когда не надо. Терапевт не только знает, когда завершить, но и когда к нему приходит клиент и говорит, что хочет завершить работу, терапевт может взять на себя ответственность и сказать, что вам еще рано.

Еще я подумала про то, что ты говорила — про уникальность терапевтических отношений. Действительно, терапевтические отношения в этом смысле сейчас рассматриваются похожим образом, в какой-то параллели с романтическими отношениями. Они уникальны, это моногамия, ты не можешь иметь много терапевтов. Сейчас уже немножко можешь, и мне кажется, это тоже схоже с процессами, которые происходят в обществе.
Эти несколько месяцев ты проводишь в агонии, если что-то пошло не так на сессии — зачем я это сделала? А потом человек приходит и оказывается, что все совершенно нормально и никуда он не уходил.
Я вижу некоторую историю, которая, кажется, про других — про тех терапевтов, которые говорят: «Все, вам пора завершать». Я знакома с терапевткой из юнгианского анализа. Когда я к ней отправила свою подругу, она ей сказала: «Вам не нужна терапия». Я подумала, что, наверное, она что-то знает, чего я не знаю. У других людей все как надо, все завершается, когда закончилось. У меня лично завершения, как в жизни — что-то произошло, какая-то жесть, и что-то совершенно нежданно оборвалось, либо эти отношения продолжаются, но становятся на паузу. Иногда об этом знаешь, иногда нет. Есть отношения, которые вообще так ведутся — напишите, как захотите сессию.

Каждый раз ты гадаешь, у тебя нет обратной связи. Когда есть регулярное хождение на сессии, это можно рассматривать как элемент обратной связи — раз человек к тебе приходит, значит, все хорошо. А если он к тебе приходит раз в несколько месяцев? Потому что у него нет денег, потому что ему не подходит регулярное хождение. Эти несколько месяцев ты проводишь в агонии, если что-то пошло не так на сессии — зачем я это сделала? А потом человек приходит и оказывается, что все совершенно нормально и никуда он не уходил. Потом человек откладывает и говорит: «Давайте встретимся через 4 недели, у меня отпуск», и не приходит. А иногда приходит раньше и говорит: «Я заканчиваю», а потом пишет тебе через 2 недели.

Мне кажется, что в жизни, по крайней мере, у меня все происходит совершенно не так, не по пути героя. Я согласна со Стефанией, и смотрю на любые отношения в жизни как на что-то никогда не заканчивающееся, все время внутри меня длящееся. Другое дело, что это может подпитываться новыми событиями, может какое-то время не подпитываться.
Я вспомнила свой первый терапевтический опыт. Он был здесь в Испании, когда я работала в социальном центре с людьми в общем-то подневольными. У них был терапевт, когда к ним приводили терапевта, и это я выбирала, с кем работать. Конечно же, я спрашивала человека, хочет ли он, но я работала не с тем, кто изначально пришел с запросом, а с тем, с кем я была готова работать, потому что там, по сути, всем нужна была помощь.

Работала я сначала календарный год. У меня была договоренность, контракт с центром, и я завершала сессии, когда у меня заканчивался контракт, а не когда людям нужно было закончить. Тогда, конечно, завершение приобретало совершенно другой оттенок. О нем нужно было заранее сказать клиентам, нужно было, чтобы мы все это как-то осмыслили, подготовились к этому разрыву, который из-за внешних сил происходил.

Там появлялись любопытные моменты — люди по-разному это осмысляли, по-разному все происходило, и это было очень трогательно. Но мне кажется, что никогда в вербальной терапии я этого больше не испытывала. А потом у меня был опыт, когда я вернулась в этот центр через несколько месяцев еще на год. Эта пауза, когда ты не знаешь, увидишься ты когда-нибудь с человеком или нет, мне кажется, большая часть нашей работы. Эти исчезания или внешние силы, которые нас разъединяют — это тоже большая часть отношений.

Моя терапевтка как-то приезжала в Барселону. Я ей сказала, что мы даже увидеться не можем, а она ответила: «Да, эти чертовы искусственные отношения». Я подумала, что действительно мы имеем привилегию завершений в искусственных отношениях. Думаю, что чем ближе терапия к реальным жизненным отношениям, а мне кажется, что в нарративной практике она ближе, там меньше условностей, больше реальной личности другого человека, тем ближе это к реальной жизни, к неопределенным концовкам.
Стефания Чиканова:
Нарративный практик, автор блога «Dare to Misfit», Санкт-Петербург
Хочу задать вопрос как раз в связи с нарративами о пропадании и о том, как можно от них подстраховаться. Кому служит идея последней заключительной встречи, договор о последней встрече, обсуждение завершения отношений в рамках предложения о том, чтобы предупредить или даже в каких-то случаях заранее оплатить, как-то обговорить, что она предполагается, что она нужна. Здесь слышится влияние идеи, что завершение в терапии, та самая привилегия прерывания искусственных отношений для всех работает более-менее универсально, что это как будто бы безусловное благо, которое предлагается с «заботой» (в кавычках, потому что это условно, мы не знаем, что это конкретно такое) об обоих.

Дина, расскажи про свои столкновения с пропаданием, как у тебя с этой идеей складывались отношения?

Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Мы периодически обсуждали с друзьями, что бывают такие истории, когда вроде в отношениях все хорошо, и тут человек просто выходит за хлебом и больше не возвращается. Это явление называется гостинг, когда люди просто исчезают. Одна часть меня хочет сказать, да ведь так не бывает, вам давали понять, но вы просто не обращали внимания! Но на самом деле думаю, что это как раз мое доминирующее представление о том, что вообще-то люди прощаются перед уходом, есть более-менее общепринятая этика, неписанное правило, особенно если ты хочешь потом вести отношения.
Я помню, мне приснился сон, что я вообще проститутка, что меня сажают на коленочки, а моя супервизорка мне говорит во сне: «Ну, вообще-то ты не обязана это делать».
Кстати, у меня есть одна клиентка, которая не подчиняется этому правилу, и потом при этом продолжает отношения, то есть она может просто пропасть и не отвечать вообще. А потом в какой-то момент почему-то отвечает и возвращается. Мне очень тяжело поддерживать эти отношения. Я понимаю, что это, наверное, такой культурный код про уважение, а ее поведение — это, скорее, пренебрежение, неуважение. Здесь можно уже вступить на территорию эмпатии.

Мы все представляем, что если с нами так поступают, то это ощущается не очень. Поэтому тут мы уже переходим к вопросу привилегий. Искусственные отношения как будто бы дают нам какие-то привилегии, по крайней мере, в 20 веке так считалось. Наверное, почти все смотрели сериал In Treatment, и там клиент может говорить терапевту, что угодно. Олеся рассказывала, и я до сих пор помню эту историю, что клиент мог бросать ей деньги в лицо, как будто бы ты заплатил человеку (у меня проскользнула метафора проституции) и можешь делать то, что обычно с людьми делать нельзя.
У меня был интересный сон про это, когда я выходила практиковать в социальный центр, на второй год, когда уже год попрактиковала. Когда я вышла первый раз в социальный центр, мне было 27 лет, там были практически одни мужчины, причем с физической инвалидностью. Я чувствовала себя вообще не в безопасности, мне казалось, что ко мне прикованы взгляды всех. Это был год работы с довольно сильными эротическими фантазиями на сессиях. Поэтому на второй год я вышла работать в группу, то есть не просто один на один, а в группу, где много мужчин. Я помню, мне приснился сон, что я вообще проститутка, что меня сажают на коленочки, а моя супервизорка мне говорит во сне: «Ну, вообще-то ты не обязана это делать».

Это большой вопрос — а что мы обязаны, что не обязаны, и вообще почему берем на себя какие-то обязательства, а другие не берем. С точки зрения завершения работы, наверное, стоит прояснять культурные коды, потому что у людей они могут быть разные. Мы сейчас обсудим, чем же так искусительно пропадание без обязательств. Мне кажется, что самый часто рассматривающийся вариант, что пропадание — это ответ на нарушение каких-то ценностей в терапии или в этих отношениях, когда что-то пошло не так. В терапии как будто можно и пропасть.
Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
У меня вопрос — можем ли мы как-то иначе с этим обходиться? Есть ли у людей другие возможности ответить на то, что происходит, как-то проявить свое несогласие, кроме пропадания. Потому что, по сути, если мы хотим прийти на сессию и проявить свое несогласие, мы должны ее оплатить. Действительно, одно дело, когда ты приходишь на завершительную сессию к терапевту, которому ты очень благодарен, ты хочешь с ним отпраздновать завершение работы и готов заплатить за этот фуршет, а другое дело, если ты уходишь, потому что тебя обидели. Непонятно, что еще ты можешь сделать. Мне кажется, это тоже сильный дискурс — завершение терапии, как симптом, что что-то пошло не так.

Стефания, что ты думаешь про последнюю оплаченную встречу?

Стефания Чиканова:
Нарративный практик, автор блога «Dare to Misfit», Санкт-Петербург
У меня всегда вызывает легкий скепсис и сомнение монополия толкования пропадания, как реакции на нарушение. Безусловно, этот широко распространенный и часто используемый ответ имеет место, когда произошло что-то неподходящее. Но я также знаю истории не своих собеседников, а клиентские истории из моего социального круга, когда люди уходили от терапевтов молча, без прояснения, без завершения встречи, без празднования, с удовлетворительным результатом. Это не было реакцией на нарушение, ощущение поломки контакта, они просто воспользовались возможностью уйти без разговора. Кто-то в моменте даже не знал, захочет он дальше продолжать терапию или нет, может, и захочет. Человек не задумывался об этом, а потом понял, как это просто — не возвращаться. То есть взять поддержку, когда она нужна, и не заморачиваться, не лить туда время, внимание, не опасаться, не бояться.
Мы чаще находим удивительным поведение человека, когда он исчез, а потом появился как ни в чем не бывало. Хотя такое поведение есть, но оно либо немножко осуждается, либо странно читается.
Если брать разницу между терапевтическими и вне терапевтическими отношениями, конечно, культурный код, о которым говорила Дина, скорее, общепринят и более распространён. Мы чаще находим удивительным поведение человека, когда он исчез, а потом появился как ни в чем не бывало. Хотя такое поведение есть, но оно либо немножко осуждается, либо странно читается. Но как будто бы «беглецы», которые радостно уходят откуда-то без предупреждения, в терапии получают свой зеленый свет и полную свободу получить, в том числе, за деньги в несколько искусственном сеттинге возможность, расплачиваясь деньгами, не расплачиваться вниманием, заботой о последующих отношениях.

В том числе, это отсылает к вопросу о сверке культурных кодов. Мне кажется, наша культурная среда больше продуцирует невербальное соприкосновение. Я мало вспоминаю бесед, где мы открыто говорили: «Когда вам захочется уйти, вы можете уйти без объяснений» или «Когда вам захочется уйти, я бы хотела, чтобы вы написали мне об этом». Но при этом каждый раз, когда я сталкивалась в своей практике с завершением, которое инициируется собеседником, это все-таки было церемониально, объявлялось мне, преподносилось, как «Я сейчас готова завершить, я благодарна, ухожу с тем-то». Не скажу, что я много вкладывалась со своей стороны, как терапевтка, организуя это празднование, спрашивая: «Ну, давай же подведем итоги». Хотя я была готова.
Одна моя собеседница меня попросила: «Я хочу завершающую встречу. Поняла, что мне достаточно, и я бы хотела, чтобы ты приготовила для меня основные моменты из того, что мы с тобой сделали. Предъяви мне свою феноменологию нашего совместного квеста», что я и сделала с удовольствием.
Поэтому опыт договоренностей об обязательстве последней встречи в моей практике выглядит не очень работающим, не очень подходящим лично мне, потому что я представляю, что ценность была и у «беглецов». Может быть, они не говорили напрямую: «Знаешь, Стефания, когда я захочу уйти, ты просто обо мне ничего не услышишь — либо мы договоримся, и я не приду, либо я просто сольюсь, перестану писать и ничего не буду комментировать». Но в беседах о предпочитаемом себе мы изучали такие истории, и я как терапевтка выбрала слышать в них какое-то стилевое оформление того, как им предпочитаемо уходить.

...при этом каждый раз, когда я сталкивалась в своей практике с завершением, которое инициируется собеседником, это все-таки было церемониально, объявлялось мне, преподносилось, как «Я сейчас готова завершить, я благодарна, ухожу с тем-то».
Были истории о фрустрации — о том, как из каких-то отношений никак нельзя было уйти. Ты загостил — человек тебя где-то нашел, преследование продолжается и т.д. Тут я выбиваюсь в уникальный эпизод человека, с которым были отношения, который не преследует, чтобы прояснить, что случилось в отношениях.

Универсально ли это? Конечно, нет. Это меня приводит как раз к любопытству о следующем моменте в нашем разговоре, касающемся, как мы чувствуем, что произошло нарушение, как мы понимаем, что что-то заскрипело и пошло не так. Дина упомянула момент, который мы много обсуждали на интервизиях, по поводу того, какие есть возможности у человека проясниться, как приходить еще раз к терапевту за свой счет, как можно терапевту ощутить, понять и среагировать или воздействовать на ситуацию, где человек либо пропал, либо резко завершил, и мы можем подумать, почувствовать, может быть, какой-то инструмент эмпатии применить, а может, еще какие-то инструменты.

«
Эвелина Ращук: Помню, очень бесило в гештальте, что прям необходимо брать 5 сессий и оплатить первую и последнюю сразу. А если я передумаю? А если мне не подойдёт этот терапевт? Один раз я слилась с терапии, потому что терапевт изначально скипнула прояснение целей терапии. Также мне казалось, что было бы логично, чтобы она спросила, буду ли я ходить. Но... она также молча приняла.
Евгения Крун: Меня поддерживает понимание о том, что навык благодарности есть не у всех, просто потому что эту штуку надо развивать каким-то образом. Я тоже сливалась пару раз, когда мне не подходило что-то, и я готова была к вопросам, но их не было.

»
Дина: Клево комментирует Эвелина и Евгения, что были опыты, когда уходили из терапии из-за того, что что-то не подошло, и были готовы к вопросам, почему ушли. Но при этом терапевт молчит как рыба, как партизан и не задает желанных вопросов. Я подумала, что это частая история — кто-то уходит из отношений, потому что хочет показать, насколько ему плохо то, что происходит, и ждет, когда партнер придет и спросит: «Ну как же так? Вернись, я больше не буду!» И тогда все заживут счастливо. А кто-то уходит и надеется, что его не будут преследовать, а значит, его преследуют, там уже канал «Бывшая» подключается.
Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
При этом как мы должны понять, что это за случай — случай, в котором нам преследовать не надо? Или это случай, в котором лучше спросить, потому что у человека нет другого инструмента. Сейчас в сети очень густо обсуждаются границы терапии — про то, что мы, как клиенты, тоже не имеем права нарушить границы терапевта. Мы не можем претендовать на то, что он будет слушать наши сообщения, выяснять с нами что-то письменно, переписываться и т.д.

Стефания, вопрос про эмпатию. По идее мы должны почувствовать, ведь у терапевта должна быть эмпатия, как основной инструмент. Что ты думаешь про эмпатию, Стефания? Как ты ее развиваешь, как используешь для этих целей?

Стефания Чиканова:
Нарративный практик, автор блога «Dare to Misfit», Санкт-Петербург
Эмпатия — это одно из амбивалентных для меня явлений внутри моей практики, внутри моей личной жизни, возможно, тоже. Но самым-самым переломным моментом, когда я ощутила, что эмпатия — это не всегда то, что нужно, была моя профессиональная деятельность. Я считаю эмпатию своим сильно проявленным качеством. Оно натренировано в силу разных моих жизненных историй, и оно мне всегда очень естественно давалось. Поэтому сомнений в том, что я правильно истолковываю, что лежит за словами, нет.
Но самым-самым переломным моментом, когда я ощутила, что эмпатия — это не всегда то, что нужно, была моя профессиональная деятельность.
Например, человек прокламирует свое решение уйти и говорит: «Я сейчас выбираю уйти, ухожу». За этими словами может лежать: «Я сейчас смотрю — вам вообще все равно или не все равно, что я так говорю. И хотите ли вы узнать, почему я ухожу?» или «Я ухожу, и ради бога, не надо меня обременять вашими проблемами обратной связи, писать мне, почему, от чего.» У меня никогда не возникало сомнений, что определю интонационно, отличу одно от другого, если это не единичный случай. Я не приписываю себе каких-то сверхспособностей, но в течение того, как человек проявляется, моя чувствительность задействована и ориентирована на него в серьезной степени.
Там, где мне действительно начала мешать эмпатия — это ситуации, где я ощущала мое предвосхищение какой-то потребности. Например, человек еще не сказал, что хочет уйти и как-то с этим обойтись, а я уже действую на опережение, начинаю стелить соломку: «Я замечаю сейчас, у меня такие-то и такие-то ощущения. Хочу свериться с вами и спросить — вы не хотите уйти? Может быть, вы сейчас в сомнениях, может, хотите взять паузу? Может быть, вы хотите…» и начинаю перечислять разные альтернативы, как можно с этим обойтись. Так я и отнимаю у человека агентный классный опыт созреть самому к какому-то решению, может быть, к конфронтации, несогласию или желанию, которое может созреть и выразиться.

Кроме того, сама нарративная оптика подарила мне инструмент обуздания эмпатии, который хорошо продвигал меня во многих моих терапевтических беседах. Действуя, как читающий большей частью не вербальное — не конкретные слова, формулировки, картинку, которую составляет мой собеседник в своем запросе, вообще в разворачивании своей истории, с которой он пришел, я ориентировалась больше на то, чтобы предугадать и пойти куда-то еще: а куда вам надо — туда, туда, или туда?
Я предлагаю: «Я вижу то, то и то», но мне не видимо то, что видит сам человек.
Я задавала вопросы, от которых нас предостерегали Олеся и Лена на обучении, что пробросы в будущее могут, во-первых, выходить за зону ближайшего развития, и скаффолдинг не происходит. Он не простраивается, потому что это слишком далеко от человека, может быть, вообще не туда. Кроме того, он лишается силы за счет того, что авторство далеких пробросов все равно больше исходит от меня, чем от самого человека. Я предлагаю: «Я вижу то, то и то», но мне не видимо то, что видит сам человек.

Это обуздание эмпатии и возвращение авторства человеку. Мне удобно представлять это как тумблер — не полный отказ, а поворот чуть ниже среднего, который позволяет мне сцепляться и оставаться в позиции произвольного незнания. Если у меня возникает ощущение, что человек мне пытается сказать то-то и то-то, пусть он скажет сам.

Это заземляет и ощущается для меня как возвращение авторства самому человеку в большей степени и возможность определиться в каждой ситуации заново, потому что большие эмпатические мостки могут влиять на меня вредоносно. Они могут элиминировать некоторые детали, которые впоследствии окажутся очень существенными, потому что я вижу большую потребность в помощи в восстановлении такой-то ценности, и все частные дробные вопросы, которые задаю, являются продуктом именно этого широкого мазка и этой ценности. Хотя можно было прощупать что-то соседнее и через это целая сетка значимых для человека вещей могла бы быть существенно укреплена.
Возвращаясь к вопросу о том, стала бы я задавать вопрос сейчас — наверное, для меня это важно. Я бы внесла это в контекст с начала отношений с некоторыми людьми, что у них есть возможность задавать мне вопросы не в формате сессии, а прийти ко мне или попросить меня о чем-то, если что-то произошло и что-то осталось недосказанным и недопроясненным, они чувствуют, как мы говорили с Диной, какой-то «мутняк» в наших отношениях. У них есть возможность обратиться ко мне (либо в созвоне, либо в переписке) для того, чтобы прояснить это.

Таким образом я актуализирую ценность отношений со своими собеседниками. Я им показываю, что вы мне важны, мне важно, как вы себя чувствуете, если у вас что-то случилось в отношениях со мной, вне сессии это прояснять можно. Пожалуй, что я бы опиралась на свое чувствование ситуации, если бы человек просто пропал, не сказал бы «Я ухожу». Если он так говорит, я задаю вопрос. А если он просто пропал без истории беглеца, вполне возможно, что я написала бы, что случилось или просто вы сейчас не хотите продолжать работу.

Дина: Да, это про договоренности. Единственное, что про договоренности думаешь задним числом. Что-то произошло, что-то помешало, и тогда ты думаешь: «О, похоже, надо со следующими договариваться, передоговариваться». Но потом происходит что-то другое, мы не можем все варианты предвидеть. В этом смысле такая смелость часто именно у терапевтов есть, по моему опыту. Терапевты, которые ко мне приходят, более смелые в том, чтобы предлагать разные способы разрешения ситуаций, которые не предусмотрены общей популярной терапевтической культурой.

«
Эвелина Ращук: Мне изначально кажется (иллюзия, как оказалось), что терапевт устойчив. В моей истории как терапевта было важно понять, что именно этому клиенту я ощущаю правильным написать о том, куда он делся. Как выяснилось, это было самым важным для него терапевтическим движением. А еще спасибо за слово смелость! Я, наверно, поэтому и сливалась, видя, что смелости даже слушать меня нет. А уж тем более договариваться.
Евгения Крун: А один раз я выходила из терапии с графиком раз в 2 недели, сообщила об этом письменно - терапевт предложил завершающую встречу, я отказалась (мне это предложение было не ОК, потому что это ощущалось как «за мой счет»), предложила письменно ответить на вопросы такой встречи. Мне выслали вопросы, я ответила — это показалось справедливым вариантом. Интересно, эта легализация в оба конца, Стефания? Или просто сообщение, что мне можно писать? Или это договоренность также и о том, что и я могу что-то писать?
Маргарита Ушакова: Моя история клиентская — это сразу на берегу договориться с терапевтом о том, что мне подходят разовые встречи, краткосрочная терапия и возможность к ней вернуться, если нужно. И в этой истории важным становится не столько уход, сколько возвращение, даже порой через долгое время. Задумалась сейчас об этом как о своей привилегии, а, возможно, и тех терапевтов, с которыми работала. Интересно, буду размышлять об этом еще.

»
Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Тут мы переходим к тому, почему мы не задаем иногда вопрос, если что-то пошло не так.

Почему мы не задаем человеку вдогонку вопрос, что случилось? Что вас задело?

Не знаю, как у вас, а у меня, когда я обсуждаю конфликтные, спорные моменты про нарушение контакта, про качество контакта, у меня холодеют ручки-ножки, на самом деле сердце уходит в пятки, и так каждый раз. Я не могу сказать, что я стала это хладнокровно обсуждать. Я стала более спокойно задавать вопросы про обратную связь, про то, как мы можем делать нашу работу продуктивнее. Но эти моменты, когда что-то с контактом произошло, до сих пор очень волнительны, и вообще это большой «неудобняк».
Я была в этой роли как клиент. У меня есть навык — говорить человеку до последнего честное, но на самом деле жесткое. Я потом очень страдаю из-за того, что вижу его реакцию.
Я была в этой роли как клиент. У меня есть навык — говорить человеку до последнего честное, но на самом деле жесткое. Я потом очень страдаю из-за того, что вижу его реакцию. Но главное, мне кажется (я это заметила и у себя, и у некоторых клиентов), что многие стараются последнюю дверь не захлопывать. Потому что клиент от нас в некоторой степени зависит. Он к нам обратился в сложной ситуации, искать другого терапевта — это трудоемкий процесс, и не всегда в моменте понятно, насколько долгосрочной будет сложная ситуация, и не всегда хочется ее раскрывать. Возможно, у нас будет потребность вернуться к этому человеку снова, и хотелось бы не иметь дела с тем, что ты ему сказал, что он очень много болтает и это очень утомительно. Это неудобная ситуация. И сам процесс обсуждения контакта тоже волнительный. Мы не можем людей заставить и вынудить, но все равно мы в какой-то степени ставим их в эту социально неудобную ситуацию. Но для некоторых из них желанную — им хочется, чтобы спросили, что пошло не так.

Эвелина и Евгения написали в чате, что хотелось бы, чтобы терапевт спросил, почему они ушли из терапии.

Хочется спросить, почему вам хотелось, чтобы вас спросили об этом? Какие бы это открыло дороги?


Мне кажется, есть еще одна штука, которая мешает прояснить все на сессии, пройти сквозь конфликт, как это предписывается. Кстати говоря, в традиционной, классической психотерапии есть идея, что конфликт — это классно, конфронтация — это отличная часть процесса. Это дискурс о сопротивлении, о том, что терапевт всегда на самом деле находится в позиции силы, в позиции супер-знания о том, что сейчас происходит. Клиент как будто всегда в уязвимой позиции, особенно если чувствует, что его что-то обидело, оскорбило или просто не подошло. Как ты сейчас будешь это объяснять человеку, который по идее всегда знает, что он делает? И тут приходит дискурс о сопротивлении — вы просто сопротивляетесь. Когда ты в зависимой позиции, тебе нужна поддержка на самом деле.


«
Евгения Крун: Дина, спасибо за холодеющие ручки и ножки!! Это большая поддержка для меня сейчас. Спасибо! У меня был опыт (без предварительной легализации), что я извинилась перед клиенткой спустя 2 дня после встречи. Письменно извинилась. И это очень хорошо нас продвинуло! Почему хотелось, чтобы спросили? Потому что это бы означало выравнивание позиций.
Эвелина Ращук: Ну да, Евгения, соглашусь. И уважение к моему мнению. Вот и мне всегда казалось, что терапевт в другой позиции, это меня расколбасило, я могу забыть об обсуждении договоренностей. Тут даже не позиция силы, а эмоциональное состояние разное

»
Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Часто мы не в силах проходить через конфликт. Мы приходим за поддержкой, а не за тем, чтобы еще мобилизоваться и справляться с каким-то конфликтом. Это как Сцилла и Харибда, через которые мы пытаемся пролезть. Первое — это дискурс о сопротивлении. К счастью, сейчас поворот от сопротивления произошел, этот дискурс становится все менее актуальным. Второе — это оплата, что работа терапевта должна быть оплачена, мы не можем просто так болтать и тратить его время. Если мы придем и скажем откровенно, он посмотрит и скажет: «Понятно, такие процессы происходят…» — где там вообще честный диалог? Стефания предлагает формат, где ей можно писать в любой момент. Я для себя поняла, что у меня тоже будет написано на сайте, в памятке, что в случае какого-то конфликта пишите мне, мы будем встречаться бесплатно, мы можем обсуждать.

А еще мне кажется, что отсутствие таких бесплатных способов связи — это про какую-то непогрешимость. Мне любопытно, кто из нас может похвастаться отсутствием каких-то ошибок, косяков и слабых моментов?
Стефания Чиканова:
Нарративный практик, автор блога «Dare to Misfit», Санкт-Петербург
Когда терапевт отрезает возможность любого контакта вне сессии, то как это выглядит в глазах клиента, как тебе кажется?
Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Это про то, что любое действие терапевта — это терапевтическое действие, а мне кажется, что это не так. Мне кажется, что не все наши слова и действия обдуманы и являются терапевтическими решениями. Это особенно стало заметно, когда мы все оказались в пандемии, в острых ситуациях. Наши обстоятельства сейчас нас всех ставят в острую ситуацию. Трудно представить, что нигде не может проскочить наша личная реакция на то, что происходит. Даже то, что мы рассуждали про расставания.
Расставание — это триггерная тема вообще для большинства людей. У нас всех есть триггерные темы. Мы же пишем, что мы не работаем с расстройствами пищевого поведения, с депрессией. У меня ситуация — я не работаю, это правда, с девушками, от которых ушел мужчина в один день, а они даже не заметили, что что-то было не так. И что, я напишу это на сайте? Причем с некоторыми я все-таки работаю, а с некоторыми нет. А потом ко мне ходит клиентка 3 года, и вдруг от нее уходит мужчина внезапно — и что, я скажу, что теперь я с вами не работаю? Это невозможно. Мы все равно попадаем в ситуации, которые для нас чувствительные, из нас может выскочить разное. И вообще это большая тема про нарушение контакта.

Контакт нарушается, просто с кем-то его легче нарушить, с кем-то труднее. А что мы делаем в случае нарушения контакта? Например, я почувствовала, что в роли клиентки все ложится на меня, инициатива должна исходить от меня — запрос на сессию, запрос на объяснение, запрос на разрешение конфликта. В общем, так или иначе вся инициатива должна исходить как будто бы от меня. А не всегда на это есть силы, и не очень понятно, почему за чувствительные точки терапевта мы расплачиваемся своими деньгами и своим временем. И непонятно, почему это сшивание контакта происходит в основном за счет клиента — его задели, и он же должен вернуться и попытаться этот контакт сшить?
Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Какие действия мы, как терапевты, можем совершить для того, чтобы вернуть контакт? И вообще как мы можем дать понять людям, что иногда контакт может быть нарушен, что его можно вернуть? Если хочется уйти и начать новый контакт, такая возможность всегда есть. Если хочется попытаться вернуть контакт, то это можно сделать. И какую ответственность, какие добровольно взятые на себя обязательства я несу по возвращению этого контакта?

Стефания, ты сказала, что разрешаешь себе писать и это нормально. Какого рода контакт за пределами сессии для тебя допустим, и даже предпочитаем, а какого рода контакт нет? И как ты думаешь, как это влияет на терапевтический альянс? Как ты можешь восстанавливать этот альянс, если он почему-то нарушен?

Стефания Чиканова:
Нарративный практик, автор блога «Dare to Misfit», Санкт-Петербург
Я сейчас подумала о переживании или ощущении терапевтического альянса, когда складываются регулярные отношения с собеседниками. Евгения спросила про легализацию письма в сторону, что мне можно написать, спросить, прояснить, работает ли это с обоих сторон и прошу ли я разрешения. Я поняла, что здесь чувствую перекос власти в свою сторону, потому что никогда не задумывалась о том, что у меня есть право написать, если я сделала что-то не так. После сессии вслед или через какое-то время я пишу, что мне показалось, что я сказала то-то и то-то, и это было неуместно, и мне очень жаль, я бы хотела, чтобы мы об этом поговорили, или что можно мне написать или сказать на сессии, но можно мне не отвечать. То есть чувствительность к тому, что в интересах нашего терапевтического союза, где мы заодно, и где есть человек, который готов принимать ответственность и замечать тоже, что он что-то сделал.
Дина сейчас классно описала весь вес ответственности за неловкость, за то, чтобы, с одной стороны взвешивать — я к этому человеку обратился за помощью, оценив по трезвому размышлению, что мне он подходит, и сейчас он сделал что-то, что меня ранило, задело, обидело, я должен принести это ему, сказать, что я им недоволен, и после этого через неловкость продолжать с ним отношения или рисковать его потерять, если контакт не будет восстановлен.

Сшивание контакта клиентом мне представляется не подходящим и не очень справедливым. Поэтому я спрашиваю разрешения, можно ли вам написать, когда предлагаю какую-то дополнительную ассистенцию, например, нарративные вопросы, чтобы человек обдумал их для следующей встречи: «Они у меня спонтанно родились, но это не обязательно». Если они говорят да, пожалуйста, я пишу, если отказываются, никаких вопросов. А вот так, чтобы прийти в контакт с чем-то, о чем я переживаю, было неоднократно. Мне писали: «Спасибо за чуткость, все в порядке» или: «Спасибо за чуткость, да, не все в порядке».
Кроме того, у меня случались прецеденты в практике, когда я забывала, просто не приходила на встречи с людьми. В этих местах мне было особенно ценно и особенно устойчиво, потому что предъявляется мое равенство и человечность, когда я видна как терапевт и человек, который может сделать ошибку и желает восстановить контакт — не восстановить свою непогрешимость, что там были непреодолимые обстоятельства. Нет, наоборот, как раз прийти и сказать: «Я хочу выслушать все, через что вы прошли из-за того, что было моей виной. Вы ждали, рассчитывали, вам была нужна помощь, а я не пришла». Подобные вещи всегда углубляют отношения. Но случалось такое раза три, и это ложилось на уже достаточно продвинутые, долгосрочные истории. В них мне кажется очень ценным давать опыт, что сшивание действительно возможно.

Мне хочется присоединиться к словам Дины, что человек не должен прояснять отношения, у него нет такого обязательства. Я не рассчитываю, не представляю, что человек должен вне зависимости того, что с ним произошло, прийти, докопаться, разобраться, если ему нужно уйти.

Его святое право это сделать. Важно делать видимым для собеседника то, что у него есть право задавать вопросы, есть право голоса в ситуации, где ему что-то непонятно или больно, оскорбительно, неуместно, ощутилось не так. И мои собеседники пользовались этим правом, например, говорили, что в неподходящем темпе задаю вопросы, или вопросы слишком перегружены, они их дестабилизируют, не дают сосредоточиться. Мне приносили на следующую встречу, что ты сказала то-то и то-то, было непонимание, я чувствовала себя отрезанной, ощущала себя так-то и так-то. Мы говорили об этом, я извинялась.

У меня просто нет идентичности психотерапевта, который знает все лучше и действительно действует абсолютно только в терапевтических целях и абсолютно собой владеет. Я понимаю, что где-то есть аспекты моей человечности, мои профессиональные недостатки тоже — где-то не учла, где-то не услышала, где-то была невнимательной, может быть, отвлеклась, может быть, небрежно использовала какую-то формулировку или свою идею привнесла. Но мое желание услышать человека обладает гораздо более высокой ценностью.
К части вопроса, какой контакт уместен. У меня это распределяется по блогерским и терапевтическим идентичностям. Мои собеседники читают мой блог, Инстаграм в частности. Тогда началось явление массового сочувствия. Когда я проходила сложные периоды и публично об этом говорила, некоторые мои собеседники отправляли много реакции со слезками или сердечками на эти истории, а другие писали послания. Это было весной 2020 года. Мне было важно определить какую-то границу, потому что я не поддерживаю переписку про свою жизнь, если мы в терапевтических отношениях.
Стефания Чиканова:
Нарративный практик, автор блога «Dare to Misfit», Санкт-Петербург
Такую заметку я тоже внесла во все свои памятки и проговорила со всеми, с кем работаю, что если вам хочется отреагировать на мой контент, на мою историю просто какой-то эмоцией (сердечком и пр.), это не воспрещается, пожалуйста. Но если хочется поговорить, меня пожалеть, у вас есть беспокойство за меня, страх за мою неустойчивость, еще что-то, приносите на сессию, и мы поговорим об этом в рамках того, что вас затрагивает. Объяснение такое — если я буду общаться в переписке просто так, это делает меня худшим терапевтом для вас. Я не смогу быть качественно в своей роли в наших уже действующих отношениях.

Пока что никто не чувствовал в этом дисбаланса. Некоторые не читают мой Инстаграм, но тем, кто читает, это подходит. Они, скорее, пропускают, не особенно интересуются моей частной жизнью, кроме как «Я посмотрела вот это. Моя идентичность немножко другая». Это как опорный пункт, чтобы рассказать про свое, но не более того.

Дина, мы еще упоминали в рамках дискурса работы над отношениями, кому больше нужно работать над отношениями в терапевтических отношениях.

Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Да, есть такая история про дискурс в отношениях, что отношения — это работа, что длительные отношения — это большая работа. Мне кажется, он в некоторой степени перекочевал и в терапию. Если у тебя в терапии не было сложных моментов, может, конфликтов, недопониманий с терапевтом, это значит, что у вас просто поверхностные отношения, и что конфликты обязательно нужно преодолеть. И что в целом есть люди, больше на это нацеленные. Например, я вообще очень-очень подвержена влиянию этой идеи. Есть люди, менее подверженные, есть «беглецы», которые ценят свою историю побега. Кстати, это интересно. Я настолько не «беглец», что хотелось даже узнать, что это дает, какое наслаждение приносит. Я слышала такие истории. Мне кажется, это подвешенный вопрос — надо ли работать над отношениями или не надо? В какой момент ты принимаешь решение выйти из терапевтических отношений?
Кстати говоря, это может быть и с другой стороны. У меня был такой опыт, когда я прекращала работу с человеком, потому что понимала, что больше не могу. Это было довольно болезненно, хотя я предложила варианты, а не просто так прекратила общение, например, порекомендовала коллег или перейти на более редкие встречи. Тем не менее, это было болезненно.

В какой момент и исходя из каких вещей мы принимаем решения — писать, не писать, удобно это или не удобно? Подвергать человека стрессовому разговору или нет? Я для себя просто поняла, что есть ценность удобства, психологического комфорта, а есть другие ценности, и они иногда могут быть в конфликте. Для меня, наверное, ценность удобства другого человека, его комфорт в терапии не в топе, хотя довольно высоко стоит. Но есть ситуации, в которых она снижается.

«
Евгения Крун: А мне терапевт (от которой я уходила письменно) на мои рассказы о том, что я иногда пишу своим клиентам между сессиями, откликнулась, что для неё это бы считалось как преследование немного...
Эвелина Ращук: Поняла ещё, что вопросы для меня были бы, как обращение к той моей взрослой части, которая притащила меня к терапевту, утешать внутреннего ребенка.

»
Стефания Чиканова:
Нарративный практик, автор блога «Dare to Misfit», Санкт-Петербург

Дина, как ты сама распоряжаешься возможностью инициировать контакт вне терапевтического сеттинга?

Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Евгения как раз писала о том, а могу ли я, как терапевт, писать что-то за пределами отношений. Например, Стефания сказала, что для нее это естественная норма. Для меня это совершенно не что-то само собой разумеющееся. Я каждый раз 15 раз подумаю, прежде чем отправить сообщение. У меня в целом есть склонность прямо побольше отправлять материалов, ссылок, идей. Я себя должна сдерживать для того, чтобы не завалить человека горой материалов.
Еще я понимаю, что задаю себе вопрос, с какой целью я хочу сейчас это вбросить, потому что часто это не вопрос, а какое-то мое рассуждение, взгляд, который, мне кажется, может быть полезен. Наверное, когда это мой взгляд или рассуждение, я стараюсь не бросать его вдогонку, потому что в теле сессионного разговора иногда это очень прикольно продвигает разговор, потому что человек реагирует на какую-то мою метафору или что-то еще. Если человек занимается другими своими делами, а я вдогонку шлю что-то ему, это уже так не действует.

Буквально недавно была такая ситуация, когда я приняла решение не отправлять, потому что мне кажется, что не настолько ценно мое высказывание, скажем так. Оно ценно только в рамках ответной реакции. У меня было такое, что я предлагала писать мне за пределами сессии, присылать что-то. Но обычно мои собеседники не пользуются этой возможностью. Скорее, у меня есть ощущение, что я более легче прохожу все эти границы туда-сюда. И как клиентка, и как терапевтка я могу и за пределами сессии, и внутри сессии делать это. Как будто бы я здесь очень гибкая по сравнению с людьми, которых встречаю. Поэтому те решения, которые я принимаю, скорее, про мою способность работать.

Мне интересно, как вы реагируете, когда люди сбегают или просто уходят, ничего не сказав. Если у нас не началась работа, я про это не переживаю и не думаю.

Стефания Чиканова:
Нарративный практик, автор блога «Dare to Misfit», Санкт-Петербург
Мне кажется, Дина говорит о том, что когда человек уходит от меня, ничего не сказав, могут быть разные модусы реакций на это. Когда это история людей, которых я условно называю «беглецами», у которых много предпочитаемых, насыщенных описаниями историй побегов, там я, скорее, склонна отпустить и не писать вдогонку, потому что я слышу там авторскую ценность в том, чтобы, наоборот, человек мог уйти, не будучи сковываемым, преследуемым и т.д.
Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Я говорила про условия, которые позволяют нам работать, и про то, что мы часто пытаемся принять решение в зависимости от того, как это другому человеку. Хотя на самом деле это в зоне неопределенности находится, если нет на это какой-то обратной связи. Я понимаю, что я определяю свои правила в зависимости все-таки от себя, потому что я не знаю, люди очень разные — кому-то хочется, чтобы его потом спросили, кому-то это неудобно. Поэтому важно определить отношения, если они более размытые, я могу спросить или не спросить. Это не очень влияет на мое рабочее состояние.

Есть вещи, которые влияют на рабочее состояние, например, когда люди пропадают из долгосрочной работы вообще без пояснений. Есть возможность задать им вопрос или поставить их в положение, где мы объяснимся. Возможно, им будет казаться, что я их преследую, но предложить им пространство вне оплаченных терапевтических сессий, просто человеческое пространство для диалога — это то, что позволяет мне чувствовать себя хорошо и быть достаточно уверенной, чтобы делать свою работу.

Интересно, какие штуки для вас важны, чтобы поддерживать свое состояние, и как вообще на вас влияют такие самые разные концовочки?

Стефания Чиканова:
Нарративный практик, автор блога «Dare to Misfit», Санкт-Петербург
Очень важный вопрос. Да, это про наши условия, наш комфорт, потому что сложно представить себе условия работы, в которых больше половины людей не чувствуют контекст отношений также, как чувствую его я. Например, если бы 50% людей, с которыми я работала, просто исчезли бы из регулярных встреч, ничего не объясняя, это сильно бы выбило меня из колеи, на меня повлияло бы, я бы точно задавала вопрос и искала причину, спрашивала, что происходит. В принципе, меня бы это подкашивало.

Существует действительно не контракт, но условия, в которых мы встречаемся и договариваемся о том, как мы друг с другом взаимодействуем. С некоторыми людьми много вопросов действительно проговаривается. Иногда даже в течение первых полугода люди задают вопросы: «Стефания, а нормально, если вот так? А могу я тебя спросить?» — это про возможность взаимного прощупывания, хорошо ли, если так, хорошо ли, если эдак. На меня действует, думаю, само наличие любопытства — это то, о чем мы договариваемся в первую очередь — наличие любопытства к возможностям друг друга. Я не демонстрирую себя, как терапевта, который готов выдержать абсолютно все, который будет вообще при любых условиях для тебя, за тебя, и ему хорошо так и эдак тоже.
Представления о том, как должно быть, как правильно, как приемлемо, могут быть более разнообразными, чем кажется на первый взгляд.
Дина, цитируя Олесю, сказала, что у любой формы и структуры есть потенциал изменения, трансформации. Я вспомнила одну историю, которая на меня достаточно сильно повлияла. Она про моего друга, гештальт-терапевта. Его личная терапевтка забывает про сессии на регулярной основе. Это даже не оказия, просто он приходит, и в одном случае из трех она не придет, иногда два раза подряд. С точки зрения ригидного, строгого дискурса это вопиющее нарушение, неуважение, тем более что у них достаточно длительные терапевтические отношения.

Но любопытней всего не то, как себя ведет терапевтка, а как реагирует на это сам человек. Он продолжает находиться в этих отношениях, и ему это подходит. Что он с этим делает, детально я не знаю, у меня нет информации об этом. Но я знаю, что терапия для него является ценностью, и он продолжает терапию с терапевтом, который выбирает так взаимодействовать. Это является для моего знакомого допустимой рамкой нормы и расширяет представления о том, как можно взаимодействовать, договариваться и завершаться, в том числе.

Представления о том, как должно быть, как правильно, как приемлемо, могут быть более разнообразными, чем кажется на первый взгляд. Для меня это точно опора на свои силы, на свои возможности. Мне достаточно ощущать, что человек проявляет уважение к нашим договоренностям, и я беру на себя те же обязательства. У меня есть протокол про мои опоздания (думаю, как у всех), он работает в обе стороны. Это поддерживает ценность равенства — если я забыла про сессию, то в ближайшее время происходит сессия за мой счет, регулируются опоздания.
Я стараюсь снижать чувство неудобства и неловкости за счет ясности, потому что это тоже одна из моих ценностей. Она находится в топе, но она не ведущая, не самая главная. Мне не страшно по причине неудобства, потому что верю, что человек может с ним как-то обойтись, справиться. Я смотрю на это от собеседника к собеседнику, сеттинг вариативен, но опирается на мои константы, на то, как я готова работать.

Перед тем, как сильно загружать себя практикой, я прописала все, что я готова и что я не готова. Это было какое-то обучение, возможно, из курса про практику от Виталины Скворцовой. Там были структурные моменты вплоть до того, в какие дни, сколько часов, что происходит на сессии, что мне подходит, что мне совершенно не подходит. Я сейчас точно не вспомню, какое описание я дала, но оно транслируется. Мне его даже специально озвучивать во всем объеме перед клиентами не нужно, потому что оно читается из того, как я провожу первые встречи, что предлагаю, на что откликаюсь и как мы взаимодействуем.

Моя практика не столь обширна и не так долго длится, чтобы можно было судить, что никто другой по устройству просто ко мне не приходит. Может быть, они еще придут, просто не дошли еще. Но на сегодняшний день я вижу, что все-таки влияет взаимное чтение культурных кодов друг друга. Оно даже не всегда требует специальной вербализации, устного или письменного договора.

Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Во многом поддерживаю Стефанию. Фразу про возможность изменений структуры Олеся сказала про организацию групп. А я для себя это переложила на наш сеттинг, что разные виды контракта обладают энергией и потенциалом изменять. Есть общая идея о сеттинге, например, о чем говорила Эвелина — оплата первой и последней сессии, предоплаты, от сих до сих мы разговариваем, не пишите мне в личку. Это обобщённое представление.

На практике я не встречала сообщества, куда я приходила бы и говорила: «Знаете, невозможен такой сеттинг в этих обстоятельствах, потому что нашу сессию прерывают постоянно» — просто заходят в комнату и спрашивают: «А ты знаешь, там сейчас нужна помощь. Ты можешь завершиться и пойти помогать?» Мне приходилось говорить, что нет, я не могу сейчас прервать сессию и пойти помогать. За это на меня обиделись и перестали со мной сотрудничать. Всегда я получала в ответ: «Ну, да, конечно».
Я не откажусь от человека, если он мне скажет, что ему не нравится моя прическа, или моя манера задавать вопроса, или мои тупые анекдоты. Мне будет неприятно, но работать я не откажусь. Это мое пространство, мой контракт.
Мы все этот сеттинг подкручиваем под нас, под клиента, под ситуацию. Мне кажется, что нет какой-то сверхценности возможности пропасть, потому что это несложно в современном мире. Пропасть очень легко. Эти возможности есть на каждом шагу. Поэтому я в своей терапии не предлагаю людям такую супер-возможность пропасть, никогда не быть спрошенным. Да, я предлагаю возможность таким образом проявить свое несогласие, быть спрошенным, что не так. Я предлагаю возможность извинений, и мне кажется, что это огромная сила, когда у тебя терапевт просит прощения. Мне интересно, почему так мало этим пользуются. Мне кажется, это просто целительная штука для отношений.

Я предлагаю те отношения, в которых можно вынести «неудобняк» без каких-то последствий. Я не откажусь от человека, если он мне скажет, что ему не нравится моя прическа, или моя манера задавать вопроса, или мои тупые анекдоты. Мне будет неприятно, но работать я не откажусь. Это мое пространство, мой контракт. Тут хочется спросить всех — есть ли у вас какие-то особенности в практике? Я заметила, что в чате несколько раз повторялись идеи про равенство, что с клиентской позиции очень важно больше равенства. Я тоже в себе замечаю это.

Хочется спросить, почему равенство так важно, что оно дает, какие двери открывает? И вообще расскажите немножко про вашу практику.


«
Эвелина Ращук: Для меня важно то, что с позиции равенства я не попадаю в позицию жертвы. Я изначально прихожу в более детскую позицию, потому что меня расколбасило, я вся в эмоциях. Если я иду к терапевту, то по ощущениям мне всегда кажется, что он более устойчив — он же не находится внутри ситуации, у него есть возможность находиться в другой позиции. Вопросы в этом месте возвращают меня к тому взрослому состоянию, когда я нашла какое-то количество денег, приняла решение, что я иду за помощью.

Если, например, этих вопросов не следует, получается, что меня спасают — бесконечный треугольник Карпмана. Если вопросов никаких нет, то меня просто молча слушают. Например, у меня была история про то, как меня знакомая гештальт-терапевтка попросила поработать с ее дочерью, потому что девочка не умеет разговаривать. Она ее отправляла к другим гештальт-терапевтам, и она два часа молчит. Выяснилось, что если девочке задать хотя бы один вопрос, то дальше ее прорывает. К следующей сессии она мне сама написала вагон тем, на которые она хочет поговорить. Что двигало тогда терапевтами, которые сидели и просто молчали? Они ей что, давали признание того, что она имеет право молчать? ОК, она в курсе.

»
Дина: Да, есть такой дискурс о пространстве, что это пространство для клиента, не для твоих вопросов и решений о том, что я сейчас спрошу, о чем мы сейчас будем говорить. Кстати, это очень спорный вопрос, по его поводу очень много дискуссий. Я просто арт-терапии училась в психодинамическом подходе, а сейчас еще в экзистенциальном подходе учусь. Но в экзистенциальном тоже с вопросами работают.

Вообще много дискуссий про то, что это пространство для клиента, и любопытно, как эта идея по-разному поворачивается. Например, есть история про то, что я не буду спрашивать, почему ты ушел, почему прервал терапию, потому что это твое решение — захочешь сказать, скажешь.

«
Эвелина Ращук: При этом, если, например, клиент всю жизнь был отвергаем, для него это подтверждение травмы лишний раз, потому что он ушел, а его никто не попытался остановить. У меня был опыт, когда мне очень хотелось спросить клиента, куда он делся, а потом выяснилось, что в этой ситуации это было единственно правильным решением. А мне долго объясняли: «Ты понимаешь, это неправильно — спрашивать клиента, почему он ушел. Где ты видела терапевта, который бегает за клиентами?!» А для него это означало, что его не отвергают, что с ним готовы продолжать работать несмотря на то, что он слился, пропустил сессию. Это был новый опыт: «Блин, а мне обычно говорят — иди отсюда, ты урод».

»
Да, случилось такое — не пришел, забыл, что-то нарушилось, но это тебя не дискредитирует для продолжения, если ты готов.
Стефания: Для меня тоже ценно вспомнить, что есть еще дискурс и его эффекты по поводу того, что терапевт бегает, потому что ему условно больше надо, или что он бегает за деньгами, или что он боится потерять заполненность своей практики. В то время, как это делает совершенно невидимыми другие мотивации, в том числе, важность понимания, что произошло, важность человека вообще, узнавание того, что с ним случилось, в том числе, демонстрация того, что ты важен и с тобой готовы продолжать работать. Да, случилось такое — не пришел, забыл, что-то нарушилось, но это тебя не дискредитирует для продолжения, если ты готов.

Мне кажется, ценность таких приглашений сейчас становится виднее. А чуть раньше я чуть больше слышала идеи о том, что бегать нельзя. Мы с Диной проводим параллель с романтическими отношениями — бывший терапевт преследует своего клиента и говорит: «Нет, ты не уйдешь от меня!» Это идеи про то, что терапевты «подсаживают» на себя людей (я даже такое слово слышала), как на зависимость. Но действительно, это далеко не про благо одного терапевта, причем очень узко и меркантильно понимаемое.

«
Эвелина Ращук: У меня, в моей ситуации, скорее, наоборот, отсутствие вопроса терапевта о том, почему я слилась, было подтверждением того, что наш контакт только о деньгах. Типа я прихожу и приношу деньги — ОК, если я не прихожу, не приношу деньги, наверное, логично спросить — что случилось? Может быть, мы хотя бы тут выйдем на какие-то вопросы. Но нет!

»
Стефания: Это очень совпадает с одной моей клиентской историей. Я написала одной своей собеседнице вне контекста сессии. Просто у нее было большое событие, и я хотела узнать, меняются ли ее обстоятельства, причем не в связи с тем, что «обязательно приходите на следующую сессию». Просто мне важно было откликнуться, сказать, что я помню, что у вас сейчас это происходит, выразить какую-то поддержку. Она написала мне в ответ большое сообщение: «Я сейчас поняла, что вы не только про деньги, что не только есть между нами экономические отношения, а что я вам правда важна, спасибо вам за это». Это может быть тоже влиятельно.

Дина: Я сейчас подумала про слово «бросить». Когда тебя бросает клиент, это прямо калька с тем, что происходит в романтических отношениях. Что мы делаем, если нас бросил любимый? Мы гордо остаемся на месте и говорим: «Конечно, еще чего, сейчас мы будем друзьями», типа что с нами так нельзя. Мне кажется, это похожая история, но при этом упускается, что все-таки у клиента не такое большое поле для маневра — он оплачивает наши разговоры. Не любой разговор мы готовы оплачивать. Но чтобы продолжить работу в определенном ключе иногда нужно разобраться, что произошло. И этого пространства маловато, оно тесновато. А терапевтическую позицию: «Ну, что же, разберется с собой, придет» я вижу немножко горделивой, что бегать за клиентом я не буду.
Я сейчас подумала про слово «бросить». Когда тебя бросает клиент, это прямо калька с тем, что происходит в романтических отношениях.
А еще я подумала, что если мы везде видим деньги, деньги, деньги, перемешенность товарно-денежных и человеческих отношений… Не знаю, как вы, а я очень привязываюсь к своим клиентам, у меня много любви к ним. Конечно, с одной стороны, важно, чтобы было оплачено, чтобы просто поддерживать мои силы, с другой стороны, сейчас, когда сложные моменты и отказал PayPal, ни одной из своих постоянных клиенток я не откажу в бесплатной помощи. Я себе даже не представляю этого.

Мне кажется, что держать в голове, что человек, наверное, думает, что я из-за денег его подталкиваю к сессии, это тоже унизительная позиция. Нельзя так унижать людей, даже в своей голове, думая, что они в нас не видят ничего, кроме этого. Мы знаем, что мы работаем не только из-за денег, а они думают, что мы из-за денег это делаем. Услышав это со стороны, я подумала, что на самом деле мы вкладываем в голову другого меркантильность.

«
Евгения Крун: У меня есть два опыта. Когда-то я у моей бывшей преподавательницы уже брала консультации, и относительно недавно взяла две сессии. Она работает не в нарративной подходе, и я поняла, что мне подходит только нарративный подход, я так не могу, и просто ушла. А еще у меня была ситуация, когда я много лет ходила в психологический клуб тоже к своей преподавательнице.
Потом я вышла, но предупредила, что не буду больше ходить. И меня не спросили ни там, ни там, почему ухожу.

С одной стороны, у меня были мысли на тему, что, может быть, не сильно хочется встречаться, как говорит Дина, с этим «неудобняком», особенно зная меня, что я могу сказать. А с другой стороны, когда я встретилась с идеей, что то, что я пишу клиентам, кем-то может считываться как преследование или слишком много внимания, у меня возникла идея, может быть, это из-за а-ля этического соображения, что не надо спрашивать человека и ставить его дополнительно в неудобное положение, что он вынужден отвечать. Я допускаю, что часть терапевтов могут действовать, исходя из этого. Понимаю, что мне самой не сильно это подходит.

Там, где я чувствовала больше равенства, я всегда давала обратную связь. Недавно начала работать с нарративным практиком и сейчас поняла, что продолжать нет ни возможности, ни времени, ни денег. Я предупредила ее и поблагодарила, объяснив свои причины. В этом контексте для меня равенство важно и мне важно самой его демонстрировать, чтобы сохранить доверие и контакт.

В частности, у меня недавно была консультация, где человек мне сказал, что первые 20 минут вообще не понимал, что я тут делаю, зачем пришел на сессию, а потом наконец-то мы вышли на идею, которая для него важна. Я подумала, что слава богу, что человек имел возможность мне про это сказать. Я от всей души поблагодарила его, извинилась, что не сразу расслышала. Для меня равенство — абсолютно прикладная ценность в этом контексте.

»
Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Дина: Да, оно открывает возможности для обсуждения и для ясности.

Интересно, как вы обходитесь с обратной связью?

Я столкнулась с очень сильной имплицитной социальной идеей о том, что клиент не должен о нас заботиться, что бы это не значило. Некоторые терапевты даже подвержены идее, что клиент не должен нас уважать. Думаю, как вообще эта история про обратную связь связана с историей про заботу, и забота ли это, можем ли мы назвать как-то еще то, что мы спрашиваем, что произошло.

У меня был опыт, когда я приняла решение и попросила пять человек из своей практики, с которыми мы дольше всего работаем, прямо отдельно встретиться со мной на получасовую беседу, где я буду расспрашивать про нашу работу, что было полезно, что менее полезно, какие у них обо мне впечатления, какой я вообще терапевт. Попросила полчаса их жизни для того, чтобы поговорить обо мне и нашей работе. Это было очень для меня полезно. Я такую обратную часть планирую периодически запрашивать. Забота ли это обо мне или что-то другое? Могли ли они отказаться? А что бы тогда было?

«
Евгения Крун: У меня в предельном варианте возникает вопрос — не должна ли я им приплатить за это время? Это же в некотором смысле забота обо мне. С одной стороны, это и забота про отношения конкретно с ними, и это крутая история. С другой стороны, вроде бы мне это больше надо, раз я про это прошу. Это своего рода дилемма для меня. У меня был период, когда я прямо активно собирала обратную связь, в основном письменно. Потом я встретила точку зрения, что это может выглядеть как преследование, и я перестала особо собирать. Как будто бы охота еще что-то дополнительное за эти полчаса подарить. Это мое субъективное ощущение.

»
Стефания: Я могу присоединиться. Мне что-то такое тоже почувствовалось внутри разговора о заботе и влиянии идеи, что клиент не заботиться о нас. Но я не могу сказать, что эта идея сильно на меня влияет. Это действительно жест доброй воли. Здесь, скорее, если я запрашиваю время моего собеседника — да, разумеется, там есть проброс, чтобы наша работа была лучше, я была лучше, как терапевт, но это все равно средствами его неоплачиваемого, никак некомпенсируемого времени и внимания. Для меня, наверное, это тоже про отношения.

У меня есть ощущение, что когда я думаю о том, почему мне хочется как-то компенсировать, что-то сделать в ответ, мне приходит моя тема про сложность принятия внимания, заботы. В том числе, когда мои клиенты знали, что я болела и потом выздоровела, они приходили и спрашивали, как я себя чувствую, все ли в порядке: «Я видела, что ты сдавала анализы — тебе что-нибудь сказали?» Это вроде бы прямой вопрос про мою личную частную жизнь, никак не соотносящуюся с нашими темами, с нашими беседами. Я приносила это не на супервизию, но в личную терапию и говорила, что во мне возникает тёплое чувство. Мне немножко непонятно, как с этим обходиться и куда это поместить. Сейчас, спустя время, мне интересно помещать возможности условной заботы о себе или сделать что-то для меня, как доверие и возвращение веры в способность других людей быть для меня тоже чем-то.

...мир очень часто состоит из моментов, где не всегда есть шанс вернуться и сказать, а что именно произошло? А как тебе было? Что тебя беспокоило? Ты сказал да, но на самом деле хотел сказать нет — может быть, я могу поддержать тебя, чтобы в следующий раз ты мог этим поделиться.
У меня состоялось две беседы в разное время с моими собеседниками, которые дали мне обратную связь не в ответ на мой вопрос, а просто сказали: «Мне было так важно, что я могу отправить тебе открытку из другой страны» и «Мне было так важно, что ты разрешила подарить блокнот, который я сделала своими руками». Это изменило то, как я жду наших встреч и как отношусь к ритму нашего взаимодействия.

Я подумала — действительно, отказывая из-за своих уязвимостей, я чуть-чуть насторожена, чуть-чуть больше внимания туда, а все ли в порядке. Для меня это ОК, мне подходит чуть-чуть себя перепроверять. Но в то же время давать человеку возможность выразиться без всяких компенсаций, без того, что он для меня это сделал, и я, несчастный терапевт, с невозможностью как-то отдариться, буду хуже работать или, наоборот, больше пытаться ему дать, задерживаться на сессиях. Не знаю, какие страхи на меня будут влиять, но выдерживать то, что у человека может быть добровольное желание помочь мне и побыть для меня не в формате, что кто-то кому-то деньгами по договору компенсирует.

Это очень здорово, что мы затронули такую возможность заботы или участия в нас и участия в том, чтобы чему-то способствовать и иметь выбор. Дина классный вопрос задала — есть ли у человека право отказаться. Если ему очень симпатичен терапевт, а вот этого делать очень не хочется, и «неудобняка» тоже не хочется, а если скажешь нет, будет «неудобняк». Возможно ли пойти на риск, а потом поговорить об этом в терапии: «Вот вы попросили меня обратную связь дать, а я чувствовала, что вы мне денег за это не заплатите, и мне было как-то так…»

Хочется доверять тому, что у человека создается контекст пресловутого равенства в отношениях, когда даже сделав какой-то выбор, которым впоследствии человек может оказаться недоволен, этот опыт будет не очень подходящий, он нам его принесет, и мы как-то с ним обойдемся. Отношения опять же могут быть восстановлены или прояснены по крайней мере по этой части. Потому что мир очень часто состоит из моментов, где не всегда есть шанс вернуться и сказать, а что именно произошло? А как тебе было? Что тебя беспокоило? Ты сказал да, но на самом деле хотел сказать нет — может быть, я могу поддержать тебя, чтобы в следующий раз ты мог этим поделиться.
Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Я представляю себя на этом месте, что кто-то из моих терапевтов попросит меня полчаса поговорить о том, какой он терапевт, что было важнее всего в нашей работе, что, может быть, наоборот, было не очень в нашей работе. Я почту это за честь. Мои бывшие и сегодняшние терапевты, с которыми я остаюсь в течение лет, — это очень важные для меня люди. Я их выбрала для того, чтобы доверять им и для того, чтобы они сопровождали меня в моей жизни.
Почему вообще вопрос концовочек так интересен для меня? Я совершенно точно не вижу терапию, как путь героя — завязка, развитие, кульминация, развязка, и мы празднуем, что ремонт закончился, все здоровы и мы расходимся. Я понимаю, что первые годы в социальных центрах на меня влияют. Это процесс свидетельствования и сопровождения человека в его жизни — довольно интимный, довольно близкий, и это привилегия, в том числе. Я эту привилегию отдаю одному человеку, я его выбрал, и он меня сопровождает в очень важных процессах. То, что этому человеку, которого я выбрал, которому я приношу деньги, важно мое мнение для него, для меня это честь.
...когда я говорила, что я психолог, слышала: «Ой-е-ей, тогда я с тобой разговаривать не буду, ты же, наверное, меня насквозь видишь!»
Я вполне представляю себе, что для кого-то это не так, а у кого-то сейчас вообще такая жизненная ситуация, что ему вообще никуда это не впихнуть. Но опять же мы тут приходим к тому, что берем ли мы эту идею про то, что мы эмпатически должны просканировать ситуацию и определить, что у кого и как. Не знаю, шутили ли так про вас, но первые 10 лет (сейчас уже так не делают, хотя в Испании иногда делают), когда я говорила, что я психолог, слышала: «Ой-е-ей, тогда я с тобой разговаривать не буду, ты же, наверное, меня насквозь видишь!» Мне кажется, это история про то, что как будто бы есть версия эмпатии 3.0, которая все видит насквозь и такую дает психологу власть. Я ее не беру.

Мне кажется, что когда есть такая версия эмпатии, вообще нет места любопытству, непонятно, про что спрашивать вообще. Я в страшном сне не представлю себе такую работу, в которой нет интереса.

А еще у меня вопрос — в такой ситуации, когда мы просим полчаса времени у человека, что происходит с равенством? Возможно, желание доплатить — оно про равенство? Про то, что он же мне платит, хочу и я доплатить. Или про равенство возможность смены ролей? Для меня такие вопросы встают.

«
Ольга Слёта: Я стараюсь каждые 6-7 сессии вносить в беседу такие вопросы: как собеседнику в этих отношениях, что хочется по-другому, что подходит, есть ли то, что хочется озвучить, но пока не прозвучало и т.д., и предлагаю при желании говорить об этом подробнее и, возможно, не в рамках сессии. Конечно, периодичность тоже может отличаться от каждого отдельного собеседника.
Евгения Крун: Хотела добавить еще про равенство. Сейчас в свете событий мне писали мои клиенты и спрашивали, как я. Это что-то очень человеческое. Для меня это не было про то, что я какая-то слабая. Да, ближе к началу событий я разместила пост про то, как я это переживаю, что я замороженная. В то же время предлагала, если кому-то нужно, давайте поговорим. Не в отклик прямо на этот пост, но через некоторое время один клиент мне написал. Я четко понимаю, что это наши продолжающиеся человеческие отношения. У нас сейчас нет сессий, но как будто мы все равно на связи. Такая пеленгация периодически происходит.

Сегодня меня поздравляли с 8 марта несколько человек, с кем давно нет контакта, в том числе, одна клиентка. Кстати, она написала, что ей было важно, что мне не все равно. Я это почувствовала. У нас было буквально несколько сессий, и это помогло человеку, ей было достаточно. Я тоже чувствую эту связь. Возможно, она никогда ко мне не придет больше на сессии, но мне кажется, я все равно буду ее помнить так или иначе. Хочется надеяться, что это означает, что я транслирую идею, что со мной так можно, мне можно написать.

Я оставляю какой-то кусок на то, что кому-то это не будет понятно, хоть бы мы даже обтранслировались. У них свои обстоятельства, которые не дадут им возможность в это поверить. Я не знаю, какой это процент людей, но я допускаю, что какой-то процент есть. Но при этом есть другие люди, которые так могут написать. Иногда этот второй процент хочется себе подложить.
Татьяна Валиева: Спасибо! Возможно, задачи по деконструкции идей о завершении встреч вы не ставили, при этом у меня это произошло. Интересно увидеть разные позиции и найти свою зону «нормальности».

»
Стефания Чиканова:
Нарративный практик, автор блога «Dare to Misfit», Санкт-Петербург
Спасибо, что были с нами. Мне кажется, что это была косвенная задача, она не была поставлена как непременная, обязательная наша цель. Но мы с Диной очень солидарны в том, что благодаря каким-то голосам, разнотравью и многоголосию коллективности, сталкиванию того, что мы слышим, что на нас влияет в разной степени, создавая это пространство коллегиальным, наполненным этими разными голосами и нашими историями в ответ на них, гораздо крепче определяется, где я нахожусь относительно этого всего, и на чем я стою. Как бы не запутывает множеством пестрот, а, наоборот, позволяет яснее почувствовать, что для меня важно, с какими ценностями я взаимодействую.

У меня много трогательности по поводу того, что Женя сказала про поздравления, которые по завершившимся отношениям выражение связи, контакта, памяти о тебе в происходящем мире — как ты поживаешь? Отозваться и иметь ощущение, что твой терапевт — это человек среди мира, а не функция или какой-то ремонтник. Бывают и врачи, которым, наверное, пишут такие личные вещи, благодарят их и находятся по жизни с ними на связи, но тогда, когда терапия не воспринимается как ремонт или как приключение героя, когда возникают только какие-то контрапункты человеческого.

У меня они точно возникают в отношениях с моими собеседниками. Я вижу ценность в том, когда им удается мне даже что-то посоветовать. Например, моя собеседница написала мне: «Я пью декофеинизированный кофе. Я увидела, в сторис, что ты хотела отказаться от кофеина. Я заказываю вот такой!» Я написала ей: «Спасибо большое! Очень здорово, я закажу себе». Для меня это ценностная, близостная история, что люди ощущают себя достаточно близко, безопасно, а не видят меня где-то далеко на пьедестале, что если они сейчас ко мне подойдут с какой-то бытовой помощью, предложением, и это нас не может как-то расшатать, разлучить, или меня заставит почувствовать себя небезопасно. Это, правда, про возможность создавать длящиеся и открытые для выражения разного отношения, что я нахожу очень ценным.
Дина Жужлева:
Нарративный практик, экзистенциальный и арт-терапевт, Барселона
Да, многие вещи мы делаем или не делаем из страха быть неправильно понятыми, из страха, что что-то случится. Для меня все события этих дней тоже про страх. Это мое видение, что то, что происходит сейчас, происходит из страха. Я не верю, что репрессии и другие такие штуки происходят из позиции силы. Я всегда вижу за этим стоящий страх: что будет, если они скажут вслух вот это? Что будет, если будет открытый доступ, если будут возможности? Я стараюсь поменьше впускать страх в терапевтические отношения, чтобы у собеседников было меньше страха. Я искренне этого всем желаю. Мне хотелось бы, чтобы люди по максимуму чувствовали себя свободными.

«
Евгения Крун: Хотела еще буквально одно слово сказать про уважение, была аналогия с проституцией — в этом контексте. Это тоже отношения, мы тоже свои ценности привносим, и, на мой взгляд, тоже имеем полное право отказаться, обосновав, почему мы это делаем — кидание денег, еще что-то. Я готова продолжать, но я не готова продолжать так потому-то и потому-то. В целом это все равно человеческие отношения. У этого человека пресловутая модель отношений с миром. По-моему, будет полезна такая обратная связь. Также принять обратную связь о своей неидеальности и не непогрешимости тоже может быть полезным. Может быть, если кто-то хочет видеть терапевта непогрешимым идеалом, чтобы этот непогрешимый идеал за него все порешал и сказал, что делать — это не ко мне. Я про другое.

Еще раз убедилась сегодня, что чем больше открытой трансляции этого всего, тем круче и глубже эти отношения, тем больше авторства у человека, тем больше поддержки для него же.
Наталья Васильева: Было интересно, о многом задумалась. Недавно клиент решил закончить консультации, не объяснив причину. Сейчас услышала больше стратегий, чтобы понять, какой стиль ведения консультации мне ближе.

»