Дина Жужлева

ЛЮДИ С ПОРАЖЕНИЕМ ГОЛОВНОГО МОЗГА

Арт-терапия + нарративная практика
= немая беседа при помощи масляной краски
*На вебинаре https://narrative.team/nonverbalnarrative1
я показала несколько историй в картинках от моих клиентов (запись в разделе "Вебинары"). На использование всех описанных историй в учебных целях получено письменное согласие авторов. Однако, открыто публиковать сами изображения в сети невозможно в силу конфиденциальности. Во второй части статьи я приведу некоторые из примеров активного создания предпочитаемых историй в арт-терапии, но опущу часть, напрямую связанную с визуальным рядом. Ее можно увидеть на записи.
Дина Жужлева
Этот текст посвящен моим размышлениям о том, как арт-терапия может помогать нарративному практику работать с людьми, у которых нет возможности рассказать свою историю словами. А также об использовании нарративных принципов в моей работе арт-терапевтом.

Я живу в Испании, 2 года проработала здесь в центре для людей с физической инвалидностью. В наш центр попадают люди с большим количеством проблем, связанных с телом и с социумом. Это люди, которые так и не смогли восстановить свою жизнь после травмы или болезни. Я расскажу несколько таких историй.

Так или иначе, у всех моих «собеседников» была нарушена речевая функция, у каждого по-своему. Я встречала людей, у которых органического поражения речевых центров мозга не было, но тяжелая инвалидность становилась причиной психологической травмы. При столкновении с резкой травмирующей переменой жизни, может снижаться способность осознавать и выражать мысли при помощи слов. Тогда человек затрудняется построить некую единую историю, связанную со временем после начала болезни или травмы. Это, в свою очередь, накладывает ограничения на процесс вербальной терапии.

Итак, я оказалась перед целым миром людей с разнообразными вербальными ограничениями, которые нуждались в психотерапевтической поддержке. Вопрос состоял в том, какого рода работу им могла предложить я, как нарративный практик и арт-терапевт, привыкший работать со словом.
Принципы арт-терапии
Я практикую в недирективном психодинамическом подходе, основные принципы которого я бы охарактеризовала как:

  • Клиент делает, что хочет;
  • Терапевт создает защищенное пространство,
    где клиент может делать, что хочет.
Справка: Появившись в Англии, арт-терапия изначально базировалась на идеях юнгианского анализа. Сейчас же арт-терапия "разветвилась" на множество направлений. В частности, в Испании и в Англии стала популярна практика, основанная на идеях Винникотта.
Терапия в рамках объектных отношений Винникотта фокусируется на создании особого защищенного пространства между терапевтом и клиентом. В ходе практического использования арт-терапии стало заметно, что забота об отношениях в ней более продуктивна, чем использование интерпретаций. По крайней мере, в работе с людьми, у которых кардинально ухудшилось качество жизни вследствие каких-либо внешних событий. Среди них люди с физической инвалидностью, которым оказалось трудно адаптироваться к системе социальных отношений.

В арт-терапии мы стараемся дать клиенту возможность экспериментировать. Для этого мы стремимся создать некое безопасное, поддерживающее пространство, подобное тому, что родители создают для детей в раннем возрасте. В таких условиях человеку проще пробовать новое, поскольку он чувствует, что это не повлечет никаких эмоциональных и физических последствий. Именно таким образом получается, что клиент делает, что хочет, а терапевт создает пространство, где клиент может делать, что хочет.
Описание арт-терапевтической сессии
В моем кабинете стоит шкаф с художественными материалами, длинный стол, несколько стульев. Клиент, с которым я работаю, садится рядом. Он сам выбирает материалы, с которыми сегодня хочет заниматься. Если мобильность человека ограничена и ему тяжело вставать со стула, я могу выложить на стол перед ним на стол разные материалы на выбор. После нескольких встреч, я уже не предлагаю ему все материалы, поскольку знаю, какой изобразительный язык ему подходит.
Моя избирательность в предложении материала может ограничивать возможности экспериментирования, но в то же время помогает установить контакт. Так я выражаю свое уважение к выбору собеседника, даю понять, что я внимательна к нему и поддерживаю его в сделанном выборе. Иногда я могу предложить что-нибудь новое, если чувствую потребность собеседника в переменах. Иногда сам человек просит дать ему определенный материал, иногда приносит что-то с собой. Такое взаимодействие уже является коммуникацией и важной частью терапевтического процесса.
Дальше все тоже происходит по-разному, в зависимости от истории клиента. Чаще всего человек сам решает, что он хочет сегодня рисовать, при помощи какого материала и как. В этот момент для меня начинается магия терапии, потому что любой выбор клиента имеет коммуникативную ценность. Какова моя роль в этом пространстве? Предположим, мой клиент не может поддержать разговор. Я становлюсь особенно внимательна к его выборам, и к его сложностям, поддерживая его, помогая в преодолении затруднений. Иногда я его поддерживаю словами: «Я заметила, что ты сделал так! Тебе нравится?», либо же помогаю просто тем, что приношу необходимые ему материалы.

Работа с людьми с травмами головного мозга имеет свою специфику. Начав заниматься психотерапией, я не понимала, как можно помочь клиентам, которые не могут с тобой поговорить. С такими собеседниками мои обычные представления о том, как надо вести психотерапевтический процесс – задавать вопросы, возвращать формулировки – не работают. С этой ситуацией мне помог справиться тандем нарративной практики и арт-терапии.
Стол в процессе работы
Как работает мозг во время творческой активности?
Существует миф, что за логику и творчество отвечают разные полушария головного мозга: якобы, когда человек рисует, танцует или вышивает крестиком, у него в основном задействуется правое полушарие, а когда решает математические задачи - левое.
На самом деле в творчестве активно участвуют оба полушария, это подтверждают многочисленные исследования активности зон головного мозга, например, модель Flaherty (2005).





Также важную роль в творческом процессе играют:

  • Лимбическая система – сложное образование, состоящее из большого количества зон, так или иначе связанных с эмоциональностью, которое дает физиологический ответ на эмоциональные стимулы.
  • Нейротрансмиттер дофамин, который помогает процессам, связанным с творчеством (связан с удовольствием, мотивацией, обучением, памятью).
Итак, для того, чтобы заниматься творчеством необходимо как минимум комплексное участие височных и лобных долей обоих полушарий, лимбической системы и команды нейротрансмиттеров во главе с дофамином. Если какая-то из зон мозга повреждена, это отразится на творчестве.
Но верно и обратное: занимаясь творчеством мы задействуем большое количество зон коры и разнообразные связи между ними. Нервный импульс может пройти в точку назначения бесконечным множеством разных путей. Если одна из дорог перекрыта, импульс будет искать другие обходные пути и даже создавать их. Поэтому пусть и не устраняя повреждения коры, часто получается восстановить какие-то возможности: моторные, вербальные, эмоциональные и тд.
Я не являюсь нейропсихологом, это было одним из препятствий в моей работе. Я закончила социальную кафедру психфака МГУ, а потом училась клинической арт-терапии, но никогда не училась нейрокоррекции. Однако в ходе терапии даже я могла заметить, какая приблизительно функция у собеседника нарушена, а какая сохранна, и пытаться "обойти" нарушенную функцию через сохранную.
В работе головного мозга разделение на отдельные психические функции очень условно. Все они связаны и представляют собой сложно организованный "клубок". Например, речь – это не только произнесение слов. С ней связана масса когнитивных процессов: память, внимание, абстрактное мышление, мотивация, эмоции и многие другие. Если у человека каким-то образом нарушено абстрактное мышление, это будет выражаться в особенностях речи. Например, он не сможет отвечать на вопросы о ценностях, поскольку такие вопросы являются абстрактными. Таким образом, уже ограничивается вербальная коммуникация.
Например, моя клиентка Анна на все отвечала: «Хорошо /ничего / не знаю»:

- Как прошла неделя?
- Хорошо.
- Что тебе нравится?
- Не знаю.
- Что сегодня было?
- Ничего.

Разговор очень скудный, он не развивается. Это едва ли можно назвать нарушением речи, но, тем не менее, затрудняет вербальное взаимодействие.
Бывает, что человек знает, что он хочет сказать, но не может совершить это речевое действие из-за повреждений моторных зон коры.

Если же нарушена кратковременная память, то к концу фразы человек не помнит ее начала, и речь перестает быть связной. Становится невозможно рассказать какую-либо историю.

Может быть нарушена не память, а внимание. Человек не запоминает, поскольку не может сфокусировать внимание. Также может быть затруднено извлечение информации из хранилища памяти, но при этом само запоминание и хранение может работать. Все перечисленные нарушения повлияют на речь различным образом.
У другой моей клиентки Лизы из-за последствий множественных инсультов пострадала словесно-логическая память, но сохранилась эмоциональная. Она радуется, когда видит меня, хотя не помнит, почему. Не помнит, кто я и что мы будем делать. В терапии она не помнила слова, которые я ей сказала, но хранила свой эмоциональный отклик на эти слова.

Благодаря этому процесс качественно развивался с каждой сессией, мы не начинали каждую сессию с нуля. Можно было бы условно назвать это эмоциональной трансформацией жизненной истории.
Чтобы обнаружить, что мой собеседник может, а на что не способен, мне необходимо внимательно наблюдать за процессом творчества, и замечать детали.
Что значит "замечать детали" и "внимательно наблюдать"?
Одним из моих клиентов был Илья. У Ильи тяжелая форма эпилепсии с частотой около трех припадков в день. У него значительно повреждены разные зоны коры больших полушарий. Он многое понимает, но не может прямо отвечать на вопросы. Если ему удается сформулировать короткую фразу, он может "застрять" на ней и повторять вновь и вновь.
С первого дня нашего общения Илья настойчиво хотел работать масляными красками.
Масло – это сложная техника. Сначала под работу маслом грунтуется холст. Сами масляные краски очень густые, их нужно разводить, для чего краска смешивается с растворителем либо маслом. Такие основы для масляных красок имеют множество характеристик: матовость, оттенок, прозрачность и тп.

Все это узнавала, смотря по ночам обучающие ролики на YouTube по мере совершения ошибок в терапии. Выйдя из стен московского государственного университета, я не знала совершенно ничего о технике работы маслом. Но видя, как мой собеседник расстраивается из-за неудач, искала возможности помочь ему.
Вначале ему было тяжело. Он выбирал кисти, не подходящие по размеру и жесткости к маленькому холсту и густой масляной краске. Не получалось добиться нужного цвета, на кисти всегда было слишком мало или слишком много краски. Краска вылезала за границы контура, смешивалась с другими цветами, превращала задуманный портрет в густое коричневое месиво. Подбор кисти, смешивание цветов, попадание в контур – это сложные когнитивные процессы. Когда мы только встретились с Ильей, такие процессы его мозгу давались с большим трудом

Я старалась замечать, какие именно сложности Илью расстраивали больше других. Как я могу помочь в этой ситуации? Возможно, ему подойдет, если я сама предложу ему кисточку, сказав: «Вот этой у тебя может получиться лучше». Возможно, ему больше понравится, если я ему дам 4 кисточки на выбор, а выберет и попробует он сам на отдельном холсте. Возможно, предпочтительный вариант будем меняться со временем.

Понять по ответной реакции человека, какой из способов подходит ему лучше всего – это я и называю «внимательно наблюдать и замечать детали». Реакции Ильи были иногда едва уловимыми (менялось дыхание или взгляд), работа с ним требовала особой внимательности.

Однажды на сессии из Ильи потекла речь. Он рассказал мне историю об одной девушке из Бразилии, с которой он переписывается. О чем она пишет ему, кем она работает, что любит. О своем смущении, ведь он не может написать ей о своем реальном положении. Невольно я взяла кисть и начала записывать его историю. Раньше я слышала от Ильи только разрозненные словосочетания. Теперь же это было плавное повествование, длинное, сложное, неожиданное и необыкновенное. И это была не единственная перемена.
Записанная мной история про Бразилию
Через полгода наших встреч технические проблемы, которые были у Ильи в начале, фактически, перестали существовать. Очень быстро он научился ловко рисовать масляными красками, выбирать кисточки, смешивать цвета. Так завершилась история про масло и начались другие истории. Мне хочется думать, что в жизни Ильи появился еще один опыт успеха, достижения желаемого и успешной коммуникации, несмотря на его сложности в выражении своих мыслей.
О принципах нарративной практики
в арт-терапии
Часто сталкиваюсь с идеей, что в арт-терапии удобно использовать экстернализацию. Я в этом не уверена. Мне кажется, что использование художественного материала всегда уплотняет то, что человек рисует, причем в прямом смысле, делает это материальным. В любом случае, поскольку я работаю вне директивного подхода, то особого выбора у меня нет. Только сам собеседник совершает выбор, что именно будет изображено.
В моей практике чаще всего нарисованную историю можно отнести к пересочинению, к уникальному эпизоду, либо к ментализации и выработке новых необходимых навыков в сложившейся ситуации. Самые "проблемные" рисунки рождались в работе с людьми с множественными психологическими детскими травмами.
В силу менее ведущей позиции терапевта в недирективном подходе, я следующим образом определила для себя роль нарративного арт-терапевта в работе с людьми, которые не могут рассказать свою историю словами:

- Я стараюсь помочь человеку пережить, (пере)осмыслить и (пере)означить то, в чем у него есть потребность. Моя задача - искать доступные для этого средства и создавать благоприятные условия.

К созданию благоприятных условий отношу, в том числе, включение в историю уникальных эпизодов, которые происходят в ходе терапии. Творческий процесс отличается от обычного разговора тем, что это активное делание. В нем проще создавать уникальные эпизоды и истории, начиная с простой организации работы.
Например, если человеку сложно передвигаться, но он хочет жить один и быть самостоятельным, стараюсь по возможности не подготавливать для него место работы. Пусть он сам это делает, а мое дело - заметить и отметить это. Сам факт, что вы просто увидите и будете свидетелем пусть локальной, но самостоятельности, уже оказывается достаточным для создания некого уникального эпизода. Такой эпизод может укрепить предпочитаемую идентичность человека.
Интерпретации: Изображения vs Сны
Я не использую интерпретации в своей работе. Мне кажется, в современном подходе крепнет общая тенденция не интерпретировать изображения в силу низкой продуктивности интерпретаций. Я считаю отказ от интерпретации проявлением уважения к собеседнику. Изображения по своей природе слишком неоднозначны и их восприятие напрямую связано с личным опытом.
Изображения в арт-терапии в некотором смысле похожи на сны. Мне очень нравится подход Ирвина Ялома в работе со снами. Он говорит, что интерпретация снов не интересна никому, и что он не понимает, зачем нужна "истинная" интерпретация, которую в свое время практиковали Фрейд и Юнг. Говоря на нарративном языке, Ирвин Ялом предпочитает использовать те интерпретации, которые помогают предпочитаемой истории клиента и положительно влияют на его жизнь. Не задаваясь вопросами об их истинности или однозначности. Я стараюсь так же подходить к изображениям.
Мне помогает работать предположение, что изображения, как и сны, сами по себе уже проделывают некую работу. Создание изображений - это создание истории. Они достают что-то скрытое из нашего подсознания, затем все взбалтывают и перемешивают. В самом процессе творчества при поддержке терапевта опыт перестраивается, и реорганизуется именно так, как нужно человеку. Если я как помогающий практик не смогла понять смыслы и цели, вложенные в изображение, это не значит, что трансформации не произошло. Сам клиент в этом процессе мог переработать нечто важное для него и перейти на следующий этап. Без моего понимания, но при моей поддержке.

Переход на следующий этап заметен по тому, как меняется техника, тема, способ взаимодействия. В случае с Ильей, например, это был момент, когда он внезапно начал со мной разговаривать, рассказывать мне истории словами. Это был потрясающий прорыв на одну сессию, похожий на магию.
В отличие от снов, в изображениях на первый план выходят физические ощущения. Ощущения сами по себе могут иметь смыслы и значения, и передавать их, минуя осознание. Например, когда человек перед вами рисует пастелью, вы физически чувствуете эту сухость, смазанность границ, прикосновение пальцев к бумаге при растушевке и тд. Мне кажется, это пробуждает во мне как в терапевте особый род эмпатии.
Перенос и контрперенос
На основе такой своеобразной эмпатии в арт-терапии формируется очень много контрпереносных ощущений. Как мне показалось, в нарративной практике перенос и контрперенос на данный момент мало приветствуются. Я читала статью Олеси Симоновой, где она говорила о переносе и контрпереносе, как о чем-то, мешающем работе. В арт-терапии же психоаналитического направления контрпереносные ощущения терапевта используют как вспомогательный инструмент
Мне было бы сложно работать, не уделяя им внимания и не используя их в работе. Тем более с собеседниками, которым трудно себя выражать вербально. В таких случаях особенное внимание я уделяю другим способам взаимодействия: своим спонтанным чувствам, ощущениям, желаниям и действиям.

Ниже я расскажу несколько историй из практики, которые начались с сильных контрпереносных процессов.
История Ильи
Часть 1:
Контрперенос и установление контакта
Я ощутила сильный страх, когда впервые увидела Илью.

Мой собеседник, упомянутый выше как Илья, из-за частых эпилептических припадков должен везде ходить с сопровождающим. Ему нельзя было даже вставать самому со стула. Илья высокий и крепкого телосложения, я чувствовала себя уязвимой рядом с ним. Мне было страшно начинать работу, когда я оставалась в закрытом помещении одна с огромным мужчиной и его тремя эпилептическими припадками в день. Сессии проходили в изолированном помещении. В соседних комнатах никого не было, а у Ильи в любой момент мог начаться припадок. Я просто не смогла бы ему помочь никаким образом, даже поднять не смогла бы.

Думаю, мой страх выражался в моей мимике, моих действиях и решениях. Мало того, я уверена, что Илья не первый раз сталкивается со страхом по отношению к себе. Вероятно, я не являлась исключением, и повела себя как многие другие. Я все время заглядывала ему в глаза, чтобы удостовериться, не начинается ли у него припадок. Настойчиво просила не вставать со стула. Иногда нам приходилось подолгу ждать помощника после сессии, потому что я боялась отвести Илью обратно в центр сама. В данном случае я расцениваю свои действия и чувства как мой контрперенос на ситуацию.

В первые месяцы, когда я только начинала знакомиться с Ильей, он продолжал рисовать один и тот же портрет слоями на одном холсте. Это был монстр и демон по имени Эдди, который трансформировался от недели к неделе.
Эдди Хантер - персонаж группы Айрон Мейден
И вот наконец на одной из этих сессий произошло то, чего я так сильно боялась: у Ильи случился небольшой эпилептический припадок. Припадок оказался совсем не таким, как я представляла. Илья не упал со стула и не трясся на полу с пеной во рту. Он просто замер и стал сильно моргать, вращая глазами. Через некоторое время он обмяк и стал засыпать сидя. Я видела это и очень обеспокоилась. Но осталась с ним и мы продолжили сессию. Остаток сессии он был особо медлительным, усталым, будто обесточенным.

После той сессии я была расстроена, зла на себя и на всю ситуацию в целом. Оставшись одна, я выплеснула все эти переживания остатками краски на кусок грубой картонки. А когда пришла в себя, с удивлением увидела на ней Эдди.
Мой ответ на трудную сессию
С этого дня мой страх ушел. Та встреча стала завершающей в истории про Эдди.
Со следующей недели Илья "рассказывать" совсем другую историю, которая тоже продлилась несколько месяцев
Можно предположить, что демон Эдди связан с переносом. Тот демон, которого мог видеть Илья, отражаясь в моих глазах и действиях. Та часть его самого, которая вызывает страх во мне и других.

Драма и красота описанного опыта для меня в том, что я никогда не узнаю, что на самом деле Эдди рассказывал мне об Илье. Но если не придавать много значения "истинности" моего понимания, то я могу видеть в истории нашего взаимодействия некий уникальный эпизод. Когда страх не отталкивает, когда страшный демон эпилепсии не увеличивает дистанцию между нами, а наоборот, способствует сближению, пониманию и сочувствию. Когда страх временный, он уходит, он не главный герой истории, не так уж сильно его влияние. Я никогда не узнаю, как прожил эту историю Илья. Но я была ее соавтором и я создавала ее именно такой. Судя по тому, как менялся процесс нашего общения с Ильей, ему подошел мой вклад в его жизненную историю.
История Ильи
Часть 2:
Беседа при помощи масляной краски
Терапевтический процесс заключался в том, что я сидела рядом с Ильей и наблюдала. У меня были влажные салфетки, кисти, масло, вода, чтобы мыть кисти. Пока он рисовал одной кисточкой, я отмывала другую и подавала ему. Он мне только говорил: «Масло!» - и я капала масло, куда ему нужно. Фактически, я была ассистенткой при художнике.

Но очень скоро Илья стал показывать, что хочет делать что-то сам. Все больше и больше он делал самостоятельно: смешивал цвета, измерял холст, планировал рисунок. Потом начал мне помогать мыть кисти. Затем внезапно сменил материал и начал исследование акварели, пастели, восковых карандашей.

Илья ничего не говорил, а я не понимала, о чем его истории. То, что происходило на наших сессиях не было пониманием, осознанием или анализом. Оно было чистым действием, самим процессом перемен.
История Ильи
Часть 3:
Трансформация
Илья долго размышлял над цветами, работал над их составлением. Вначале он рисовал локально, не смешивая краски. Цвета перемешивались без его ведома, доставляя хлопоты по их разделению.
Со временем Илья стал смешивать краски сам. Чем дальше - тем более причудливо и сложно. В процессе рисования цвета и объекты добавлялись в исходную работу, меняя композицию и сюжет. Неделю за неделей я смотрела этот мультфильм, наблюдала как Илья мнет свою (или нашу?) историю как пластилин, на одном и том же холсте. Сам опыт работы с маслом был для меня удивительным, алхимическим: масляная краска стала метафорой трансформации одной субстанции в другую.

Мы не разговаривали, Илья рисовал. Я старалась не мешать ему. Лишь пыталась понять, что и в какой момент нужно подать.

Было ощущение, будто Илья внутри себя прожил развитие этой загадочной непонятной для меня истории – от простой к более сложной. В каждой следующей его работе были все более сложные сочетания цветов, больше уверенности, способности отобразить желаемое.

В последующие месяцы Илья нарисовал еще несколько работ. Он перешел на более разнообразные техники, использовал акварель, пастель, восковые мелки. Иногда он пытался что-то сказать мне о себе или о работе, иногда ему это удавалось.

То, что я переживала в нашем общении, я называла эффектом запертого человека. Мне казалось, что внутри страдающего тела словно заперт многосторонний и сложный человек, которому мешают проявиться некие внешние преграды. Иногда я использую арт-терапию как радио, пытаясь уловить, через что именно человек проявляет свой внутренний мир и рассказывает мне свою историю.
История Ильи
Эпилог
В случае с Ильей мне сложно сказать, была ли эффективна терапия. Я его застала в момент сильного органического регресса. Было много припадков, быстро утрачивались когнитивные функции. Было трудно понять, как влияет на него что-либо: хорошо ему это или плохо, значимо для него то, что он делает, или нет. Я могу только сказать, как изменилось его отношение ко мне и его поведение внутри самого терапевтического процесса.

В конце последнего занятия мы вместе с Ильей рассмотрели все его работы, затем свернули их и перевязали лентой. Он все время улыбался, будто у него день рождения. После сессии мы попрощались, он обхватил сверток с картинами, как пакет подарков. Внезапно остановился в дверях, поколебался секунду и порывисто меня обнял.

Илья не мог объяснить своего движения, я же приняла его прощание как благодарность. Для меня это стало выражением значимости проделанной работы, в некотором смысле самой важной ее оценкой.
История Ильи
выводы
Случай с Ильей обезоруживал. Мне было совсем непонятно, что делать.
В ходе сессий я выбрала стратегию малых дел:

  • Фокусироваться на действиях, которые поддерживают некую предпочитаемую идентичность Ильи.
  • Выполнять как можно меньше действий за него.
  • Фиксировать те действия, которые он научился делать сам. Иногда проговаривать, раз он неплохо понимает речь.
  • Реагировать на все шаги Ильи. Даже если бы он не понимал то, что я говорю, возможно, он бы почувствовал интенцию или эмоцию. Возможно, он бы увидел, что я меньше ему помогаю и как я рада его успехам. Даже если человек не способен на логические построения, мой отклик на его перемены - это уже уникальный эпизод, маленький камушек в его предпочитаемую историю.

В конце концов, история Ильи меня научила тому, что иногда мое дело – мыть кисти. Это не результативное дело субкоррекции с упражнениями, которые улучшают жизнь человека, или правильными вопросами, которые приводят его к ответам. Но иногда для перемен достаточно делать малое, если это выражает уважение к собеседнику. Позволить ему делать то, что он хочет, лишь охраняя безопасное для него пространство. В нем человек сможет сам найти и построить более предпочитаемую для себя идентичность.
История Анны
Семь лет назад мозг Анны был поражен вирусом, после чего мышление ее стало более конкретным, а воображение уплощенным. На мои вопросы Анна отвечала не развернуто: «Да, нет, не знаю, плохо, хорошо». Она ценила свою независимость, но в то же время нуждалась в большом количестве бытовых ритуалов. Больше всего работников центра беспокоила ее реакция на незнакомые обстоятельства. Новые ситуации, в которых необходимы новые способы действовать, вызывали у Анны панику – она начинала кричать и впадала в очень тревожное состояние.
История Анны
Часть 1:
Контрперенос и установление контакта
На первой же сессии я отметила ее потребность в чистоте. Перед занятием Анна протирала все художественные материалы (пастель, мелки, карандаши) влажными салфетками. Парадоксальным образом, с самого начала работы стол покрывался горой грязных салфеток, что вызывало у меня состояние крайней брезгливости. Я боялась притронуться ко всему, к чему притрагивалась Анна. Это заставляло меня переживать: как же я могу ей помочь, если настолько плохо к ней отношусь. При этом я ничего не могла поделать с этим своим чувством.

Мой поиск оснований для симпатии к Анне привел меня в архив личных дел пациентов. Из ее личного дела я узнала, что у Анны ВИЧ.

Информация о ее статусе вызвала во мне размышления о природе моей брезгливости. Я представила себе страх перед инфекциями, вызванный низким иммунным ответом. Именно ВИЧ, как оказалось, стал причиной поражения ее мозга. Затем я вспомнила о роли ВИЧ положительных людей в нашем обществе. О возможности ощущения самого себя как грязного и опасного для других.

Так или иначе, мое внимание к собственному состоянию и связь моей реакции с историей собеседницы избавили меня от брезгливости и страха перед Анной. Как только я перестала отгораживаться от нее, началась наша работа. Анна перестала пропускать сессии, а я смогла обратить внимание на основные ее трудности. Мы начали играть.
История Анны
часть 2:
игра
Каждая наша сессия начиналась с одних и тех же действий. Отрезался лист бумаги определенного размера, скотчем приклеивался к доске, доска выравнивалась параллельно краю стола. Если скотч отсутствовал, сессия стопорилась. Вскоре я стала приходить к ней с непременным одинаковым набором своих инструментов, не надеясь на запасы мастерской.

Раз в неделю Анна приходила и говорила: «Я не знаю, что рисовать. У меня никаких идей нет». Вначале я пыталась задавать ей фасилитирующие вопросы, но не получала ответов более продуктивных, чем "нормально" и "не знаю". Мозг Анны не генерировал и не обрабатывал абстрактную речь, что уж говорить о воображении. Спустя 30 бесконечно длинных минут совместных мучений Анна начинала рисовать деревья. Из сессии в сессию она в страданиях рождала "новую" идею, и этой идеей непременно становились все те же деревья.

Я решила перестать бороться с затруднениями собеседницы и одну из сессий начала иначе.
- Анна, что ты хочешь сегодня рисовать?
- Не знаю.
- А я знаю! - сказала я.

Анна внимательно на меня посмотрела. Выждав, все же спросила:
- Знаешь? Что?
- Предлагаю нарисовать дерево.
- Дерево? - она упаковала в это слово свои подозрения и нерешительность. - Ну, ладно, давай нарисую дерево...

И нарисовала дерево. На следующей сессии я повторила свой ход. Она снова нарисовала дерево. Со второго же раза Анна поняла правила игры и позже включалась в нее уже не с подозрением, а с какой-то хитрой веселостью. Каждое следующее дерево отличалось от предыдущих. Оно могло иметь тот же размер, композицию, но Анна стала пробовать разные материалы, исследовать их, отказываться от привычных представлений о деревьях. Начиная игру, она проводила ревизию того, что уже попробовала. Задавалась вопросами, почему мы всегда представляем деревья зелеными, появлялось розовое дерево, похожее на мороженое. Рисовала деревья ночью, каменные деревья, создавала их из акварели, из коллажа, из пигментного порошка.

Так продолжалось несколько недель, пока Анна не ответила, что ей скучно все время рисовать деревья. Лучше она нарисует огонь или пруд.
История Анны
Эпилог и выводы
На последней сессии мы рассматривали весь этот рукотворный лес.
Анна рассказывала мне, какие они разные, сколько всего она попробовала и как хорошо у нее это получилось. Она улыбалась и бережно собирала все работы в свою папку, которую отнесла к себе домой.

История, которую мы с Анной вместе создали, стала для меня эпизодом про творчество, про способность и возможность делать что-то новое, не бояться новых материалов. Надеюсь, для нее эти сессии стали опытом успеха в экспериментировании. Опытом, альтернативным страху.

Я рада, что мне удалось обуздать свое желание подтолкнуть ее и сказать: «Надо что-то придумывать!» Признание высокой потребности Анны в стабильности, постоянстве и защищенности, стало моим способом проявить к ней уважение. Анна сама выбирала со стола материалы, когда ей становилось скучно делать одно и то же. Я не навязывала ей свою игру, в любой момент она могла просто отказаться и однажды так и поступила.

Решение не "преодолевать" ограничения Анны, а принять их как ее личные особенности и условия игры, я считаю самым удачным в этой работе. Оно позволило перестать фокусироваться на том, чего Анна не может, и найти то многое, на что она способна.
итоги
Основным принципом моей работы как нарративно-психоаналитического арт-терапевта стала вера в то, что человек добровольно предпочитает развивать и усиливать в жизни только то, что ему подходит.

Я вижу важные черты сходства между процессами в нарративной практике и арт-терапии. Мы, фактически, даем человеку новый опыт (по крайней мере, я стараюсь его создать). Опыт, когда человеку не говорят, что ему делать, при этом помогают создавать то, что он сам предпочитает. Человек становится автором своего внутреннего пространства и пути его создания. На этом пути у него есть помощь и поддержка – терапевт. Терапевт помогает справиться со сложными ситуациями, относится к человеку с уважением, замечает важное для собеседника. Например, подает нужную кисть в нужный момент.

Каждый раз, возвращаясь с сессии, я тоже рисовала на одном большом полотне одну и ту же картину, постоянно меняя ее, добавляя в нее что-то новое. Таким был мой способ материализовать происходящие перемены, мои и моих собеседников. Я кистью и пальцами втирала больше жизни в свои осмысления, видение успехов, в "рассказанные" мне истории, прежде, возможно, невидимые никому. И я делала это масляной краской.
Список литературы

  1. Винникотт Дональд "Игра и реальность". Институт общегуманитарных исследований, 2017. 208 с.
  2. Лобель Тальма "Теплая чашка в холодный день. Как физические ощущения влияют на наши решения". Альпина Паблишер, 2014. 240 с.
  3. Симонова Олеся "Перенос и контрперенос в нарративной терапии". https://narrative.team/perenos
  4. Ялом Ирвин "Дар психотерапии". Эксмо, 2015. 250 с.
  5. Case Caroline, Dalley Tessa "The Handbook of Art Therapy ". Routledge, 1992. 280 p.